Чтение онлайн

Алексей уже «раскусил» Женьку: если б Виктория не работала в музее, бригада туда не пошла бы «развиваться всесторонне и гармонично». Когда Женька был влюблен в певицу, бригада ходила на ее концерты, в официантку из ресторана — каждый выходной устраивали «коллективный ужин».

Жалко, что Надя не может сегодня пойти с ними на выставку, какой же праздник без нее!

Надя ждет ребенка. В поликлинике сказали: «Четыре недели». Открылся счет новой жизни, и эта жизнь, такая еще пока неопределенная, таинственная, уже властно заявила о себе. Алексей не испугался, нет, наоборот,

Позади них кто-то шепотом возмущался:

— До чего нравы упростились! Никакого стыда... А девушке, видно, нравится такая вольность!..

Наде в самом деле нравилась такая вольность: она благодарила мужа сияющим, преданным взглядом.

С какой радостью Алексей поместил бы свою любимую под розовый колпак до того самого часа, когда появится малыш,— ведь они сейчас как бы плывут на ветхом суденышке, где и сидеть можно только на своих чемоданах, а палуба под ними го качается, то дрожит, и неизвестно, когда это суденышко достигнет своего берега.

Мучили сомнения: может, зря он оторвал Надю от матери, от отца, увез неизвестно куда.

Они, посоветовавшись, решили никому пока что не говорить о Надиной беременности. Успеется! Это была их сладкая тайна.

Одно беспокоило Алексея: Надя часто плакала, тосковала о Серафиме Антоновне, считала Женьку виноватым в ее преждевременной смерти: «Она угасла, Алеша, угасла от тоски, от одиночества! А сын ничего этого не замечал! Он холодный, равнодушный!»

В захудалом скверике, приткнувшемся к зданию музея, возле облезшей, пятнистой скамейки сидел на корточках Кузя Дудкин, а вокруг него толклись, будто он водил их на поводке, Крохотуля и Сарычев.

Алексей поздоровался с ними, закурил от протянутой Сарычевым зажигалки и поинтересовался:

— Что тут происходит?

Кузя живо вскочил на ноги:

— Они гонят меня отсюда! Напали как цепные собаки. А за что, спрашивается? Рабочий человек выпил в выходной на свои кровные. Теленок не пил, так его зарезали. Сарычев налетел: «Ты мелкий собственник, комнату сдаешь, овощами на базаре торгуешь, собаку-зверя держишь, чтоб на людей кидалась!» А какое ему дело? Будто им в общежитии хуже, чем мне дома! Они в кино захотели — воспитатель за билетиками сбегает. Телевизор цветной понадобился — шефы поднесли. Мелкий ремонт и то сами не делают! Пикнут — начальство тут же людей пришлет.

— Ладно, ладно, иди домой, отоспись,— поморщился Алексей, отдирая от своего рукава Кузины пальцы.— Иди!

— Ха! Охота была! А что я на том свете буду делать! Мозоли на мослах набивать? Дай на «маленькую» — уйду.

Кузя Дудкин кашлял и плевался. От него разило водочным перегаром, смешанным с запахом дешевого табака. Рубаха на нем, как всегда, грязная, волосы всклокочены, только постоянное украшение — сигареты за ушами — были чистые и тугие.

— Не надо бы тебе, Кузя, в музее показываться,— посоветовал Алексей. —

— Не серди мой кулак, Подсолнух! — Кузя обиделся.

— Я тебе, Дудка, что велел! — крикнул, подходя, Женька. — Пей хоть досиня, но чтоб не на людях! Залазь в какую-нибудь дыру и свинячь! — Он полез в карман, вынул три рубля и не отдал их Кузьме, а швырнул в траву. — Исчезни!

Женька вырядился как на выставку: в белом костюме, рубашка голубая в широкую полоску, галстук тоже белый. И «бобрик», видно, ему только что освежили,— коротко остриженные волосы торчали густой щеткой, от них и от усов шел «парикмахерский дух». Он благодушно отнесся к насмешкам насчет своего «жениховского» вида, — кроме Алексея, никто не знал, какое долгожданное свидание ожидает его сегодня.

— Виктория увидит тебя — в обморок от восторга свалится,— засмеялся Алексей.— Вид у тебя такой блистательный! Не могу вспомнить, кого ты мне наломи-наешь? А, вспомнил: манекен в витрине универмага.

— Ты издеваешься или?..

— Или,— успокоил Алексей. — Выглядишь ты что надо.

— Старался!—Женька озабоченно огляделся.— Гляди ты, не все пришли! Вот народец! Ты их за уши тянешь в культуру, а они упираются. На что мне такая роскошная жизнь? Пора. Аида!

В зале, где экспонировались картины Врубеля, почему-то пахло церковью. Этот странный запах сохранился в памяти Алексея еще с детства: он увидел мать, высокую, красивую, в голубом чаде кадила, среди икон и молящихся старух, рядом со священником в золотой шуршащей рясе. Мать крестилась, не склоняя головы, далеко откидывая от груди руку. И священнику руку поцеловала, только когда он поднес ее к губам.

Зачем она ходила в церковь и зачем брала с собой Алексея, он так и не узнал, хотя не раз после спрашивал.

«Много будешь знать — рано состаришься»,— отвечала мать.

Мысли Алексея прервал Крохотуля:

— Хорошо тому, кто рос в такой семье, что в нем с детства воспитывали чувство красоты. А мной, напри-мер, никто не занимался. В школе мы учили физику, математику, литературу, а чтоб насчет понятия о живописи, скульптуре... Теперь вот сам наверстываю. Но не каждый в нашем возрасте такой смельчак, что возьмет да и прямо скажет: «Я в этом ни бум-бум». Многие маскируют свое незнание общеизвестными истинами, нахватаются верхушек—запомнят несколько имен, картин, а копни глубже...

— Дань приличию,— подхватил Мажуга,— обязан иосхищаться — он и восхищается, а внутренней потребности никакой.

— Ты будто обо мне рассказываешь,— признался Сарычев. — Я как-то и не думал, что мне все это нужно. Считал — необязательно, как десерт к обеду. Важно, чтоб обед был сытным, а десерт... баловство, что ли? Обойтись можно...

— Здравствуйте! — приветливо сказала, подходя к ним, девушка.'

Алексей сразу узнал «русалку», хотя ничего русалочьего в ней не было. Гладко причесанная, в строгом светлом костюме, она походила на учительницу. Ее даже не смущал Женька, который старался показать псем, что знаком с нею, вертелся рядом, поддакивал.