Полынья
Шрифт:
– Нравится?
– Хорошая! Правда, имя такое, как у телки... Антуанетта! Они в библиотеке себя называют, - объяснил Федос.- Прочитает книжку: "Зови так".
– Ого!
– Отскочим до верхней террасы на пару минут?
Суденко согласился. Все время поднимались, как по горной дороге. Стало посуше: тут не задерживалась грязь.
На самом крутом подъеме, в гудении мотора, Суденко спросил:
– Ты жену Марченки знаешь?
– Кажется, прошлой ночью была свадьба...
– Федос начал припоминать: Помню, сидел с полотенцем. Вроде помню: красивая. Ну, помню: Рая.
– Нравится она мне.
– Она? Ты разве не знаешь?
– Что я должен знать?
Возникло
– Ладно.
Больше не сказали ни слова. Но было скверно от этого молчания. Вдруг Федос тормознул на скорости, открыл дверку и выпрыгнул, целясь ногами в невидные доски. Его шаги зазвучали где-то наверху, как бы удаляясь от земли. Суденко рассмотрел, что остановились возле дома. Светилось только одно окно, самое высокое. Почти одновременно, как стихли шаги, оно открылось. Вниз что-то полетело, разбившись. Шаги начали спускаться с неба. Федос, вскочив на подножку, обалдело посмотрел на Суденко.
– Что там бросают?
– Танька вернулась! Бьет посуду дорогую - хорошая примета! А когда бьется дешевая - не к добру...
– Волнуясь, не с той стороны прижег папиросу, сунул, пылающую, в зубы и выплюнул.
– Раз пришла, все!
– Отвернул свой чуб "волной", засоренный углем и фруктовой трестой...
– Посмотри, ничего нет?
– Еще будет.
– Как саданула в лоб заместо приветствия! И правильно: обещал кое-что купить. И вообще: женщина...
– Федос ударился головой о баранку, одурелый от счастья.
– Я ее ищу, а она дома! Сама пришла.
– Мотай к ней, помирись.
– Обещал ведь тебе, - сказал он.
– Значит, обязан.
– Доеду сам.
– Правильно! Тут только машину катни - и там...
– Он уже был на тротуаре.
– Ненадолго, смотри!
В доме он Маши не нашел, но заметил на снегу ее следы. А потом расслышал плеск воды, которую она черпала ведром, отмеряя, сколько оставить, чтоб донести. Наливала, не могла поднять и выливала опять. Все же результат был: и кадушка, и железная бочка, и чайник, и таз были налиты до краев. Все, что можно наполнить, она наполнила водой.
– Зачем тебе столько воды?
– Скоро залив станет соленый, - объяснила она.
Рассуждала правильно: пока морская вода не вошла в устье, надо использовать момент. А этой воды, которую она запасла, вполне хватит до той поры, когда пресную выкристаллизует лед.
Повела рукой вокруг:
– Посмотри...
Комнатенки не узнать: стол накрыт скатертью, на окнах занавески, новые простыни и наволочки. Жаль только, что истратилась, ничего не купила себе. Сидела в его куртке, в кофточке Насти, коротковатой для нее, и в туфлях, слетавших с ноги. Увидел, что она следит за впечатлением, и улыбнулся ей:
– Молодец!
– Думаешь, нет...
– И стала докладывать, чем занималась без него: как прибирала, мыла пол, как топила печь, описывая в подробности каждое полено.
– Уснула и проснулась сама!
– сказала она с торжеством, считая это своим высшим достижением.
Маша изменилась. Почувствовал еще на гидробазе, а теперь убедился окончательно. Чем это вызвано? Возможно, Иван Иваныч ввел какое-то сильнодействующее лекарство... Улавливая в ее словах складность и смысл, он думал о том, что весь этот день, хоть и был прожит отдельно, все крепче связывал с ней, не отрывая от того, что делалось в кузнице и научном центре. И если смотреть с этой стороны, то все было к месту: и дом, и встреча, и то, что она любит его. А потом стало просто хорошо - от притемок с керосиновой лампой, от огня в печке, от ее блестящих глаз. Помня, что нравилось раньше, он гладил ей волосы, руки, но это вызывало
– Ты меня не бойся, - сказал он, подсаживаясь к ней.
– Ей-богу, я человек неплохой...
– Не надо это... так говорить, - пролепетала она, пытаясь освободиться, закрывая в страхе глаза.
Произнося слова, она не соизмеряла их с дыханием, отчего между словами получались какие-то мелодические промежутки. Эта особенность ее речи, хоть и была следствием болезни, неожиданно взволновала. От поцелуя она закашлялась, на глазах выступили слезы. Стыдясь своей беспомощности, поспешно начала ему объяснять.
– Мне воздуха не хватает, - говорила она, размахивая руками, словно накурили.
– А если б воздух, другой... я бы, поверь!
– И с каким-то отчаянием сама его обняла, неумело целуя.
Торопливо сбегала в сени, принесла котелок с картошкой, начала чистить. Он видел, что она так возбуждена, что не знает, что делает. Вдруг отбросила нож и сказала, заикаясь, показав на стены, потолок:
– Давай спалим его?
– Зачем?
– Чтоб сгорел...
Теперь он не сравнивал ее с Раей, а сравнивал с той, которую спас в Керчи. Спасать приходилось дважды: когда она бросилась в воду из-за какого-то парня, и потом, когда повторила это из-за него. Даже страшно вспомнить: привел в сознание в морге, распознав, что живая, по зрачкам. А ведь между ними не было никаких отношений. Ничем не обидел, никогда не напоминал, что было с ней. Просто уходили на учения, а потом ушли совсем... Что сейчас с ней?
– Маша, - сказал он, - поехали в поселок?
Она остолбенела:
– Со мной?
– Конечно! Я на машине.
Не веря, что такое возможно, дотронулась до куртки, до туфель:
– А как же я...
– Неважно.
Сейчас он был убежден, что оставлять ее нельзя. Ее прояснение могло быть следствием обострившейся болезни. Любая недомолвка, любое не так произнесенное слово могли обернуться с ее стороны непоправимым поступком. Этот дом большое подспорье, но не следовало им злоупотреблять. Она могла думать, что он стесняется ее, и необходимо развеять это подозрение.
– Я тебя прилезу, даю слово! Смотри: даже печку не станем тушить.
Маша бросала взгляды на комнату, на него, разрываясь между двумя желаниями - поехать и остаться.
Потом поднялась:
– Пожалуйста.
11
К гавани с включенными громкоговорителями подошел ледокол "Киев". Заняв всю морскую стенку причала, он направил прожекторы на берег, и к нему, как ночные бабочки на свет, начали сбегаться моряки. Ледокол подбирал команды пароходов, которые группировались вокруг него в проливе. На какое-то время моряки остановили движение на тротуарах и на угольной дороге. Они видели девушек с букетиками цветов, с лицами, измазанными печеной картошкой, которые бежали из тундры, гася в спешке костры, и тех, кто бежал из столовой, оглашая все вокруг весельем и криками. Одни тянули Суденко, другие хватали за руки Машу. Сошли с тротуара, глядя, как моряки наполняют огромный, залитый дневным светом коридор ледокола. И этот коридор шириной с проспект, где стоял день, и нарядные толпы людей, прогуливавшиеся в нем под ровный гул двигателей, создавали иллюзию города, который подплыл к другому, еще более могучему, так как свет в его окнах, пробегая по террасе, достигал звезд, и люди, что были в коридоре, и те, что свешивались с подоконников, смотрели на все это, как на кино,