Полынья
Шрифт:
Уехали.
Величко крикнул Суденко, что скоро освободится: пора было в устье, за Машей. Старшина спустился к Данилычу, чтоб сделать распоряжение. Зашел в эту каюту впервые, где электромеханик жил с мотористами. Данилыч лежал среди переборок, заклеенных красотками, маленький, в беретике с "антенной" и облегающем детском свитерке и широких штанах с раздутыми карманами.
Как только увидел Суденко, тихо, без слова поднялся, хотел идти.
– Лежи, Данилыч.
– Без берегового - голодно, - ответил он.
– Но колокол будет ходить.
– Надо запускать компрессор. Сегодня море с брызгами.
– Уже взяли воздух. Еще утром.
– Добро.
Видя его, потерянного, с потухшими глазами, старшина не решился сразу уйти. Повторил пословицу, прилипшую к языку:
– Не переживай, Данилыч! Мы тебя женим, на молодой...
Ответил серьезно:
– Была у меня подруга, жили пять лет. Работящая, но пила. После ужина с пяти часов, как ляжет, так и не поднимается до утра. Я с ней ничего не мог сделать. Потом говорю: "Знаешь, подруга, давай разведемся!" - и развелись.
– Правильно сделал.
– Она такая женщина, понимала жизнь...
– сказал он изменившимся голосом.
– Только пропащая была. Вот на коленки становился перед ней..
– Вспоминаешь?
Он нахмурился, вынул из карманов кулаки:
– Любви нет, только уважение...
По дороге открыл дверь в каюту механиков. Там продолжался бесконечный спор:
– Ты про "Сирену" говоришь?
– Я видел "Сирену", вот такие фары на гафеле! "Нивелир" видел?
– Это как "Кострома"?
– Как "Балхаш", трехсоттысячник. Возил жмых в Голландию.
– Ты, наверное, имеешь в виду "Оленегорск"? Типа "О"?
– Да нет! Иллюминаторов нет, вверх открывается. Под каждой койкой крыса.
– Так это же "Грабарь", головное! Типа "Г".
Закрыл дверь.
Пошел набак, чтоб посмотреть буксир.
Начал осмотр с носовых клюзов, где концы были соединены громадной скобой, не сдавливавшей их, а висевшей вроде стальной серьги. Назначения этой болванки старшина не понял и повел рукой дальше, по манилам, обвернутым кожей, а поверх еще слоями парусины, плотно зарученной схватками каболки с наложением "бензельской марки", как с морской печатью. А от этого перегиба, где кончался проводник, отходили контрольные концы, которые лежали на кнехтах вольно, в две-три восьмерки, без добавления стальных тросов, издревле прикладывавшихся к растительным. Кутузов преследовал здесь какую-то цель, и, постепенно отгадывая, что он хотел,
Сам Кутузов в это время отбивался от Лепика, толстого комэска с ледокола, который прилетел подобрать водолазов, спящих на "Кристалле".
– Валек! Где же ты был?
– кричал он, таща его в пост.
– Да я тебя с утра по всей Арктике ищу...
Кутузов, хоть и отталкивал его, но был обрадован:
– Пусти, Константин: ты пьян.
– Стой! Только не встревай... Кто пьян? Хочешь, на одной ноге? Ну, ладно... Смотри, на двух!..
– Отстань!
Но от Лепика не так-то просто было отвязаться.
– Погоди! А ну-ка примерь животик... Чей больше? То-то! Кто тебя в Провидении спас? Снял с перегрузом со льдины? Да я же тебя люблю!
– Он расцеловал Кутузова в толстые щеки.
– Ты чего такой? Головка болит?
Кутузов, разжалобившись, припал:
– Не взяли, Костя, на "Агат"... Меня! Лучшего боцмана флотилии...
– Стой! Не перебивай... А что такое "Агат"? Мундир заграничный! Чем хуже "Кристалл"? Это же самолет! Жора, скажи?
– "Кристалл" не хуже.
– Лучше! Весь цвет Арктики тут... Скажи, Джон?
– Твоя правильно.
– Пошли, Багратион!
Кутузов шмякнул феску...
Величко окликнул с верхней палубы:
– Поехали?
– Обожди, Миша... Шаров здесь?
– Отдыхает в каюте.
– Миша, подожди! Только не обижайся, ладно?
Величко засмеялся:
– С Лешей поедешь?
– Да.
Как-то не торопясь, расчехлили шлюпку, поставили на воду. Шаров, отвинтив бак, долил его бензином, который сливал из длинного короба, без лейки. Потом, обмотав вокруг руки шпагат, дернул. Двигатель завелся, и они поехали. Вначале бухтой, в объезд угольной дороги. Потом вошли в устье и свернули еще раз в залив, где светилось одно окно. Это окно приближалось, и Суденко оглянулся назад: опять туда, на море, словно хотел представить, каким оно будет завтра.