Подлец
Шрифт:
– Этот бандит Кабанов пока не беспокоил тебя? – поинтересовался Волжанский.
– Пока нет. Они с префектом сыграли тонок, по правилам.
Возвращаясь домой, он вспомнил каждое слово и интонацию этих финансистов и вдруг задумался над мотивами своего стремления выйти из предприятия, которому отдал так много сил. В одно мгновение он усомнился в них, они показались ему блажью, прихотью гордыни, и радужные иллюзии, будоражившие его ещё минуту назад, вдруг исчезли как сон. Он ощутил ледяной озноб, будто он был смельчак, решивший на спор перейти пропасть, но, едва заглянув в неё, понял, как жестоко переоценил себя, поддался глупым азарту и амбициям. Сделка, однако, была заключена, и он должен был идти, имея девяносто шансов из ста оборваться.
Он терял если не всё, то почти всё, а будущие приобретения были призрачны. Свою фирму, это выстраданное детище, он легко уступал за ничтожный пай в новом предприятии с неясными перспективами, где ему отводилась роль наймита, рабочей лошадки,
Домой он приехал, полных тревожных мыслей. Вечером было назначено свидание с Ириной – с самого начала Сергей задумал отметить с ней свою будущую удачу. И вот удача вроде и была, а праздничного настроения так и нет. Зато появилось другое, может быть, не менее приятное: желание утешиться, отдохнуть и набраться сил в её обществе. Всё это он мог получить только от неё. Повар, тучная женщина лет пятидесяти, при своей идеальной учтивости проявлявшая тонкие знаки материнского внимания к Сергею, кроме того, что готовила для него чудесные кушанья, уже несколько часов хлопотала над блюдами для ужина.
А Сергей задумался об отношениях с Ириной. Несмотря на почти супружескую близость, она и намёком не обмолвилась о том, чтобы жить вместе, а Сергей, привыкший к свободе и не торопившийся связать себя вторым браком, не настаивал и не предлагал. Он стал ценить уединение, и ему льстило, что она понимает его желание жить отдельно. К тому же их встречи всегда напоминала свидание влюблённых и потеряли бы свою притягательность и новизну, живи они под одной крышей.
Его чувство к ней проявлялось на сером холсте её души завораживающими узорами в сочных красках, оно, как хорошо выдержанное вино, оживляло и укрепляло его, он открыл в эти минуты, что она – его единственная цель. Всё остальное – тирания честолюбия, азарт к барышу, свобода, которая по большому счёту мнима, - являлось наносным слоем меркантильной стороны жизни, и нужно иной раз благодарить судьбу за её сильные удары. От них разлетается эта шелуха и открывает золотое ядро души. Именно это, наверное, и составляло истинную ценность жизни. Но чтобы тебя осенило этими золотыми лучами благостных чувств, нужно, видно, хлебнуть немало лиха, помесить грязи на жизненной распутице, иначе ничего этого не заметишь и не оценишь. Ирина и дети, которых она ему подарит в будущем, - вот всё, ради чего он хотел бы сейчас жить. Так что, идя сейчас стремительно ко дну с грузом на шее, а его он сам же на себя и надел по ошибке вместо спасательного круга, он всё же ощущал силы сбросить с себя этот балласт и, достигнув дна, оттолкнуться от него и снова ворваться ожесточённый мир стяжательства, интриг, мелочных игр тщеславия, принуждённых условностей ложного превосходства, но только затем, чтобы видеть её и обладать ею.
Она явилась в узком бордовом жакете и дымчатой ажурной блузе с широкими рукавами, в длинной и широкой юбке с цветами, напоминая бабочку с миниатюрной яркой талией и шёлковыми крыльями, сквозь которые проступали грациозные и хрупкие формы её тела. Она умела одеться и никогда не повторялась. Зачесанная назад чёлка делала её лицо открытым и притягательно насмешливым.
Оставив стол накрытым, повариха покинула их. Они выпили шампанского, однако оно не веселило его и не вызывало даже аппетита. Зато Инина пришла в восторг от великолепных блюд, как ребёнок, жадно набирая себе в тарелке всего. Не клеился у него и разговор, хотя она старательно поддерживала каждое его слово, но, едва ухватившись за сколь-нибудь любопытную тему, он осекался, - всё ему казалось натянутым и глупым и всё раздражало. Даже лицо его не слушалось, превратившись в деревянную маску. Ирина подбадривала его ласковым и лукавым взглядом. В какую-то секунду она пристально задержала его на Сергее, её тонкие брови вздрогнули, с прикрытых губ намеревался сойти назревший вопрос, но вдруг они сжались, взгляд потерял пытливость и обрёл осмысленное хладнокровие. Его раздосадовало, что она так и не задала вопрос, хотя он и боялся: спроси она, что случилось, - что он ответит? Раскроет ей душу и покажет свалку сокрушённых надежд? Или с деревянным лицом ответит: «Всё в порядке. Просто устал», - а сам так и будет сидеть с угрюмой физиономией весь вечер. Ему вдруг стало стыдно за себя, за то. что. Пригласив её на многообещающий вечер. Сам сидел надутый. Это всё равно что продать билеты на весёлое представление, а показать нудятину.
Но Ирина не унывала, она радовалась сама по себе, радовалась блюдам, пробуя каждое по маленькому кусочку, как дюймовочка. И даже непреодолимая сумрачность Сергея веселила её. «Да выброси ты из головы свои неудачи. Мне с тобой хорошо, что бы там ни случилось», - говорил её подбадривающий взгляд.
Её прозорливость служила в то же время её собственной защитной оболочкой, он не мог до конца заглянуть ей в душу – ни тогда, несколько лет назад, ни сейчас, и эта внутренняя односторонняя обнажённость перед ней всколыхнула в нём глухой протест вперемешку с отчаянным влечением
Однако Сергей не был слабым и даже не боялся прослыть слабым. Он побывал в таких переделках, которые счистили с него всю спесь, вымыли в нём всё аморфное, мягкотелое и наивное до самых скальных пластов души. Но его моральные качества и мышление не выродились в хамское скудоумие булыжного рыла и удивительным образом сочетали в себе и остроумную изобретательность, характерную природе насекомых – хрупкой. Но удивительно живучей, - и поразительную волю жизнелюбивого растения, прорастающего сквозь бетон, и вулканическую страсть, какую он испытывал в настоящее время к Ирине. По случаю он мог легко вынуть из себя любую из названных способностей своей натуры, как хороший актёр, имевший в запасе набор личин для соответствующих ролей. Но в обществе Иринины он ощущал, что обусловленная правилами наживы привычка изворачиваться везде и во всём сходит с него, как шкура во время линьки, - и тогда он получал сладкое удовольствие быть самим собой.
Как наивно и опасно может стать болезненное желание быть самим собой, когда ты ещё не знаешь. Кто ты и зачем ты, когда твоё незрелое и заносчивое «я», с которым так неосторожно обращается неопытность, способно натворить достаточно бед, прежде чем наберётся хоть капли разумного. И где та мера ушибов и неудач, которая бы искупалась золотым довеском необходимой мудрости? Сергей, привыкший к риску, опасался сейчас, что вся его затея отдать налаженное дело в чужие руки, дабы вступить на новую землю обетованную без гарантированных перспектив, расценилась бы Ириной как его крайне малодушная уступка. А её мнением он дорожил более остальных. Хотя в силу предосудительности он чурался посвящать в тайну своих дерзких замыслов именно тех, кто ему был близок, кем для него сейчас и была Ирина. Тем более он уже убедился, что ей лучше не доверять тайн. Сомнительно, чтобы близкие дали бы беспристрастную оценку твоим планам, особенно в критических ситуациях. Их связь с твоей судьбой, чрезмерное беспокойство родства равносильны чёрной зависти недругов: если не сокрушат сразу, то уж точно изведут, сглазят ауру твоего мечтательного бытия, которое пусть и лукаво, но без его обманчивых уловок жизнь превращает в физиологический процесс старения.
Но если Ирина – новое дыхание в его жизни – сочтёт его неудачником, он и не подумает доказывать обратное и даже в мыслях не упрекнёт, когда она покинет его. Сергей сейчас более всего подозревал её в честолюбии и опасался, что это помешает ей поверить в него и быть ему преданной. Даже во время встреч, обладая ею, он испытывал сладостное страдание и никогда – приторного вкуса пресыщения, наверное, оттого, что в минуты сладострастия и последующего откровения она не принадлежала ему полностью, оберегая нечто недоступное в тайниках своей души. То, как она неожиданно появилась из паузы небытия после того воровского дельца, заявив, что хочет работать на него, заключало дерзость, а может быть, и какой-то расчёт. Все наводящие вопросы на этот счёт она обстригала с изящной находчивостью, как ловкий садовник подравнивает куст. Было ли это скрытое корыстолюбие или же уловка в виде несуществующей тайны, которой она пыталась завоевать его окончательно? Ведь карьеру она бы могла сделать и без него, будучи моделью, и может, более блестящую, чем сулила её связь с ним. Сергей не мог разглядеть, что именно она таит от него, но уже ощутил, как хрустальная стена её неприступности вдруг оказалась колпаком, пленившим его ревность и страсть к ней.
Он поражался метаморфозам её манер: ещё совсем недавно он считал её или дурой или провокатором после того злосчастного интервью, уверенный, что ошибся в выборе, но вскоре забыл об этом эпизоде, всё чаще обнаруживая в ней подкупающие проницательность, ум и искреннее влечение к нему.
Их отношения далеко ещё не отстоялись, и Сергей хорошо понимал это, но его так распирало от желания, что сегодня среди ночи, находясь с ней в постели, он не удержался от несвоевременного любопытства, а точнее, от непрямого предложения, которое приберегал для более позднего случая.