Под обломками
Шрифт:
Я не знаю, сколько проходит времени — минут десять, может, полчаса. Мои пальцы ноют от бинта, но я продолжаю писать, пока не чувствую на себе взгляд. Тяжёлый, почти осязаемый. Я замираю, медленно поднимая глаза. Он смотрит на меня. Его серые глаза, даже в полумраке, острые, как лезвия, но в них нет той злости, что была вчера. Вместо этого — что-то мягкое, почти ласковое, от чего моё сердце снова сбивается с ритма.
— Что ты тут делаешь? — спрашивает он тихо, его голос хриплый от сна, но спокойный, без привычной резкости. Он не двигается, только слегка поворачивает голову, чтобы лучше видеть меня.
Я
— Я… — начинаю, но мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. — Хотела поговорить. О тебе. Для репортажа.
Он смотрит на меня ещё секунду, потом медленно садится, стулья скрипят под его весом. Его глаза не отрываются от моих, и я чувствую, как жар заливает щёки. Почему он так смотрит? Почему я не могу просто встать и уйти?
— Репортаж, — повторяет он, и в его голосе мелькает лёгкая усмешка, но она не злая. — Ты не сдаёшься, да?
Я сглатываю, пытаясь собрать остатки решимости.
— Нет, — отвечаю , и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Не сдаюсь.
Он кивает, будто ожидал этого, и в его глазах мелькает что-то — уважение? Интерес? Я не знаю. Но он не прогоняет меня. И это, чёрт возьми, уже победа.
— Встань, бетон холодный, — говорит он, его голос всё ещё хриплый, но с лёгкой заботой, которая сбивает меня с толку. — Провизии и так мало, чтобы ещё и тебя лечить.
Я фыркаю, закатывая глаза, но встаю, оглядываясь в поисках, куда бы сесть. Пустой кабинет — только эти три стула, на которых он спал, и старый стол, заваленный бумагами. Мой взгляд возвращается к нему, и он хлопает по стулу рядом с собой, будто это само собой разумеющееся. Я замираю, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Сесть рядом с ним? Так близко? Мои щёки начинают гореть, но я стискиваю зубы, прогоняя неловкость, и иду к нему. Сажусь, стараясь не смотреть в его сторону, но чувствую его тепло, его присутствие, как что-то тяжёлое, осязаемое. Мой блокнот лежит на коленях, пальцы сжимают ручку чуть сильнее, чем нужно.
Он откидывается назад, скрестив руки, и смотрит на меня, его серые глаза чуть прищурены, как будто он оценивает меня. Тишина между нами тянется, и я уже готова сказать что-нибудь резкое, чтобы разрядить напряжение, но он опережает меня.
— Я отвечу на твои вопросы, — говорит он спокойно, но в его голосе есть твёрдость, как будто он уже решил всё за нас двоих. — Но без видео и фотографий. И без упоминания моего имени. Если согласна — задавай свои вопросы.
Я открываю рот, чтобы возразить. Без имени? Без фото? Какой тогда смысл? Моя работа — показывать людей, их лица, их истории. Но его взгляд, этот холодный, но твёрдый взгляд, заставляет меня замолчать. Я вижу, что он не шутит. Это его условие, и он не отступит. Я сглатываю, чувствуя, как злость борется с любопытством. Мне нужна его история. Даже без имени, даже без фото — его слова могут стать той самой искрой, которая сделает мой репортаж живым. Я киваю, неохотно, но решительно.
— Ладно, — говорю, стараясь звучать уверенно. — Согласна.
Открываю блокнот, пальцы слегка дрожат, когда я листаю страницы, ищу те вопросы, что нацарапала полчаса назад. Достаю диктофон из сумки, проверяю, что он работает, и нажимаю кнопку
— Почему ты здесь, Артём? — мой голос звучит тише, чем я хотела, но я продолжаю. — Что заставляет тебя работать в таком месте, где всё рушится?
Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент пол под нами вздрагивает. Лёгкая дрожь, почти незаметная, но она отдаётся в моих костях, как далёкий гул. Я замираю, не понимая, что это. Мои глаза встречаются с его, и я вижу, как его лицо меняется — спокойствие исчезает, заменяется резкой, почти звериной настороженностью. Пол дрожит снова, сильнее, и теперь я слышу низкий рокот, как будто земля под нами оживает.
— На улицу живо — кричит Артём, вскакивая со стула. Его голос режет воздух, как нож, и он бросается к окну, распахивая его с такой силой, что стекло звенит. — Бегом.
Я сижу, парализованная, мой блокнот падает на пол, диктофон всё ещё мигает красным. Землетрясение? Нет, это не может быть. Не снова. Мой разум отказывается верить, но тело уже реагирует — сердце колотится, кровь стучит в висках, и я вскакиваю к окну, к его голосу, который кажется единственным якорем в этом хаосе. И только я собираюсь выпрогнуть как Артем выбегает из кабинета, его шаги тяжёлые, быстрые, как будто он знает, что делать, даже когда мир рушится.
— Куда ты?! — кричу, но мой голос теряется в нарастающем гуле. Я ругаю себя — дура, какого чёрта ты стоишь? — и бегу за ним, спотыкаясь о разбросанные бумаги, которые падают со стола. Коридор уже оживает: медсёстры, волонтёры, несколько оставшихся пациентов — все бегут, кричат, толкаются. Артём впереди, его голос гремит, перекрывая шум.
— На выход! Hizli! Get out now! — он кричит на трёх языках, его фигура мелькает в полумраке коридора, и я пытаюсь не потерять его из виду. Пол под ногами трясётся, стены скрипят, где-то вдалеке раздаётся треск, как будто ломаются кости земли. Мой страх — липкий, холодный, как пот на спине — захлёстывает меня, но я бегу, потому что он бежит, потому что я не могу остановиться.
Мы почти у выхода, когда здание издаёт низкий, ужасающий стон. Потолок над нами трескается, штукатурка сыпется, как снег, и я слышу, как кто-то кричит — высокий, пронзительный звук, полный ужаса. Я спотыкаюсь, моя нога цепляется за трещину в полу, которая раскрывается, как пасть. Пол уходит из-под ног, и я падаю, мои ладони скользят по бетону, бинт на руке намокает от крови, но я не чувствую боли — только панику, которая сжимает горло. Вокруг хаос: люди кричат, что-то рушится, пыль забивает лёгкие, и я кашляю, задыхаясь, пытаясь встать.
Я поднимаю глаза, и в этом месиве пыли и падающих обломков вижу его. Артём стоит в нескольких метрах, его серые глаза находят мои, и в них — не страх, не паника, а что-то другое. Решимость? Отчаяние? Я не знаю. Он делает шаг ко мне, его губы шевелятся, но я не слышу слов — только рёв земли и треск потолка, который рушится над нами. Последнее, что я вижу, — его взгляд, прикованный ко мне, полный чего-то, что я не успеваю понять. А потом потолок обрушивается, и мир становится чёрным.