Под обломками
Шрифт:
Я хмыкаю, отставляя стакан. Её слова бьют точно, и я ненавижу её за это. И себя — за то, что не могу ответить так, как она хочет.
— Холодный? — переспрашиваю, приподнимая бровь. — Лен, я хирург. Если я начну переживать за каждого, кто ложится на мой стол, я не смогу работать. Это не холодность. Это выживание.
Она смотрит на меня, её губы сжимаются, как будто она хочет возразить, но вместо этого кивает, едва заметно. Её пальцы перестают теребить стакан, и она выпрямляется, будто решившись на что-то.
— Я искала тебя — вдруг говорит она
— Зачем? — спрашиваю, и мой голос звучит спокойнее, чем я чувствую. Я откидываюсь на спинку стула, скрестив руки, чтобы не выдать, как её признание бьёт по мне.
— Не будь таким козлом, Артём, — бросает она, её зелёные глаза вспыхивают, как искры. Она хватает свой стакан и выпивает ром залпом, морщась от крепости. Стакан стукается о стол с глухим звуком, и она вытирает губы тыльной стороной ладони, не отводя от меня взгляда. — Я искала тебя, потому что… — она запинается, её щёки слегка розовеют, но она не отступает. — Потому что потеряла человека, который стал мне другом.
Я улыбаюсь, но улыбка выходит кривой, почти насмешливой. Наклоняюсь к ней, упираясь локтями о стол, и мой взгляд ловит её, не отпуская.
— Другом, говоришь? — переспрашиваю, и в моём голосе сквозит лёгкая ирония, но я стараюсь держать себя в руках.
Она кивает, её подбородок вздёрнут, как будто она готова защищаться. Её пальцы всё ещё сжимают пустой стакан, и я вижу, как она старается не отвести взгляд, хотя её щёки горят чуть ярче.
— Ладно, зачтено, — говорю я, поднимая руку и жестом подзывая Левона, бармена, который уже знает мои привычки. — Ещё два, — бросаю, и он кивает, без лишних слов наполняя два бокала виски. Я встаю, забираю их, чувствуя, как дерево стула скрипит подо мной. Один бокал ставлю перед ней, другой беру себе, опускаясь обратно на стул. — Рассказывай, друг, как поживала?
Мой тон лёгкий, почти шутливый, но под ним — что-то острое, как лезвие. Я хочу услышать её, хочу понять, что было с ней эти два года, почему она искала меня, почему её глаза до сих пор смотрят так, будто я — ответ на какой-то её вопрос. Я отпиваю виски, чувствуя, как оно обжигает горло, и жду, пока она заговорит.
Елена смотрит на бокал, её пальцы скользят по его краю, будто она собирается с мыслями. Она делает глубокий вдох, и её голос, когда она наконец говорит, звучит тише, но твёрже, чем я ожидал.
— Поживала… — она запинается, её взгляд падает на стол, но потом она поднимает глаза, — Жила, как могла. После Кахраманмараша вернулась в свой городок. Долгая реабелитация, психологи, психиатры. — она усмехается и опускает глаза — Тяжело приходилось первое время.
Я молчу, а она продолжает.
— Родители, подруга помогали как могли, но любой грохот, шум, заставлял вздрагивать и снова впадать в истерику. В общем год выдался тяжелым, но потом все же вышла на работу, и оказалось это то что мне было нужно, а когда поняла что топчусь на месте, переехала сюда, решение совпало с переводом.
— Ты всё это время только работала? — спрашиваю, и мой голос
Она пожимает плечами, её губы кривятся в лёгкой усмешке, но в глазах мелькает что-то — то ли раздражение, то ли усталость.
— Два года прошло, а не десять лет, Волков, — бросает она, и её голос становится чуть резче, но в нём всё ещё есть тепло, как будто она не хочет ссориться. Она отпивает виски, морщась, и ставит бокал на стол с лёгким стуком.
Я усмехаюсь, не сдержавшись, и откидываюсь на спинку стула, крутя свой бокал в руке.
— Ну так тебе и не восемнадцать, чтобы тянуть с этим, — говорю, и мой тон лёгкий, почти поддразнивающий, но я внимательно слежу за её реакцией. — Часики-то тикают.
Её глаза вспыхивают, и на секунду мне кажется, что она сейчас запустит в меня чем-нибудь — бокалом, например. Но вместо этого она фыркает, качая головой, и её губы растягиваются в настоящей улыбке, той, что я помню ещё с Турции — чуть дерзкой, но тёплой.
— Серьёзно? — говорит и приподнимает бровь. — Часики? Это ты мне сейчас про возраст решил напомнить? — Она наклоняется ближе, её зелёные глаза блестят в полумраке бара, и я чувствую, как её взгляд цепляет меня, как крючок. — А ты сам-то что? Где твоя жена, дети, уютный домик с собакой?
— Я не создан для уютных домиков, Лен, — отвечаю, и мой голос звучит спокойно — Собаки, дети, ипотека — это не моё. Ты же знаешь.
Она смотрит на меня, её улыбка медленно угасает, и в её глазах появляется что-то серьёзное, почти печальное. Она откидывается на спинку стула, скрестив руки, и её взгляд скользит по моему лицу, будто она пытается найти в нём ответы.
— Знаю, — говорит она тихо, почти шёпотом. — А еще знаю, что не каждая женщина захочет ждать того кто постоянно на грани жизни и смерти живет. Я бы не смогла.
— Это одна из причин, почему у меня никого нет.
Я отпиваю виски, чтобы прогнать ком в горле, и ставлю бокал на стол, глядя на неё.
Она хмыкает, её губы кривятся в лёгкой усмешке, но в глазах мелькает что-то — то ли сочувствие, то ли вызов.
— Ладно, нет мужа, — продолжаю я, и мой тон становится чуть легче, почти поддразнивающий, хотя внутри всё напряжено. — Но парень-то быть должен.
Я не знаю, почему говорю это, но слова вырываются сами. В груди кольнул укол ревности, острый и неожиданный, как осколок. Если она сейчас скажет, что у неё кто-то есть, я не уверен, что смогу сидеть тут, как ни в чём не бывало, попивая виски и делая вид, что мне плевать. Я стискиваю бокал чуть сильнее, ожидая её ответа, и чувствую, как пульс бьёт в висках.
— В моём случае — бесполезная трата времени, — говорит она, и её голос звучит ровно, почти равнодушно, но в нём есть лёгкая дрожь, как будто она выбирает слова с осторожностью. — Замуж я не хочу, секс мне не нужен, тогда и в парне необходимости нет.