Чтение онлайн

Точная дата казни заранее не объявлялась, но когда мне не принесли в очередной раз обед, все стало ясно. Тех, кого отправляли в газовую камеру, переставали кормить за 24 часа. Причина проста: смертника может от газов стошнить на пол камеры, а кому потом убирать? Исполнителям приговора? Но им и так нанесена "моральная травма"...

В ночь перед казнью я крепко и спокойно спал. Мне снились приятные цветные сны. Жаль, что я их не запомнил. Когда меня разбудили и вывели из камеры в холодный мрачный коридор с сырыми стенами, на меня еще теплыми волнами

накатывали смутные воспоминания о волшебных грезах. О, Морфей, сын Гипноса, зачем ты оставил меня?!

Охранник вывел меня во двор. Впервые за много дней я вырвался из замкнутого пространства коридоров и камер - в легкие мне ворвался свежий морозный ветер. Я пошатнулся, опьянев от его разгульной вольности. Последние впечатления от мира... Ночь. В свете яркого фонаря игольчато искрится летучий иней. Лай собак за воротами, невразумительные крики. Мигает красными сигнальными огнями небольшой фургон с зарешеченными окнами. Кажется, все... Охранник открыл заднюю дверцу фургона и втолкнул меня внутрь. Я нащупал в темноте скамью вдоль борта и сел. Через минуту дверцы вновь со скрипом отворились - привели Лину. Мы молча обнялись...

Тюрьма находилась на окраине города. За высокой стеной явственно слышался гул голосов... Ночью?! Откуда? Впрочем, не все ли теперь равно... Машина тронулась и подъехала к воротам - железный створ с тяжелым ржавым скрипом отъехал в сторону, и в ту же секунду неразличимая в темноте толпа взорвалась истошными криками, свистом, ревом, воем, гиканьем и женскими истеричными воплями на фоне срывающегося до визга надсадного собачьего лая...

– Что происходит?
– спросила Лина, заглядывая мне в глаза, как будто там мог быть ответ.

Я прильнул к окну и увидел вдоль дороги возбужденную толпу, неистово размахивающую руками, а перед ней - живое ограждение из сцепившихся локтями солдат. Ближе к машине суетились полицеские, с трудом сдерживая рвущихся с поводков овчарок. Над толпой возвышалась одна девушка: сидя на плечах рослого парня, она что-то выкрикивала в сложенные рупором ладони. Я приложил к стеклу ухо и услышал свое имя...

– Это...

Не окончив фразы, я неожиданно для самого себя расхохотался. Никогда я так не смеялся - до спазмов в горле и колик в животе. Я катался по полу фургона, рыдая от смеха и суча в экстазе ногами.

– Что?!
– нервно рассмеялась Лина, заразившись моим хохотом.

– Это... Это... Это моя встреча... встреча с читателями!
– выдавил я из себя, наконец, сквозь радостное хрюканье и ржание.

– Я тобой... тобой... я тобой горжусь!
– расхохоталась Лина, набрасываясь на меня сверху.

Пока мы валялись в истерике по полу, машина выехала за город, и шум толпы остался далеко позади. Мы успокоились и сели обратно на скамью.

– О чем ты думаешь?
– спросила Лина.

Я сразу понял, что она хочет спросить, о чем я думаю перед смертью.

– Что мы, наконец, с тобой вместе, - ответил я.
– А ты?

– Кто на самом деле похитил Игора?
– спросила она.

– На самом деле?
– переспросил

я.
– На самом деле мы об этом никогда не узнаем.

– Почему? Ты думаешь, его похитили, чтобы спасти или...
– она задумалась, не закончив фразы.

– Скорее всего, это было сделано, чтобы изменить общий ход событий, - ответил я, поразмыслив.
– Его исчезновение очень многое изменило...

– Да, пожалуй, - согласилась Лина.

Фургон въехал на Фабрику смерти. Несколько поворотов - и остановка. Последняя и окончательная. Блок газовых камер. Дверцы распахнулись. Я спрыгнул на землю и подал руку Лине. Нас окружала небольшая толпа охранников в парадной форме: черные плащи, синие шарфы, белые перчатки, на ремнях в серебряных ножнах - тонкие кортики. Человек тридцать. Вид у них был отчего-то торжественный. Двое из переднего ряда молча протянули мне блокноты с ручками, за ними потянулись остальные.

– Вы чего?
– удивился я.

Лина толкнула меня в бок.

– А, ну да, - дошло до меня.
– Как же без этого?! Последний автограф "живого классика"... Пока он еще жив.

Я взял блокнот, подышал на задубевшие на морозе пальцы и написал: "Люди уходят, книги остаются. Я к вам еще вернусь, когда вы откроете мою повесть". Перечитав, остался недоволен: получилось как-то выспренно. Следующему я написал короче, опустив первое предложение. Гораздо лучше. Когда я писал третьему, руки стали опять мерзнуть, и запись еще больше укоротилась: "Я к вам еще вернусь". Всем остальным я написал совсем уже коротко: "Я еще вернусь"...

Последним человеком, протянувшим мне листок бумаги, был оператор газовой камеры - простой с виду мужик в синей спецовке, с крупным лицом и кудрявой светлой шевелюрой. Сомневаюсь, что он читал мою книгу. Скорее всего, он попросил автограф "за компанию". Я прислонил слегка замусоленный листок к его твердому плечу и написал: "Почитателю моего таланта с последним приветом и наилучшими пожеланиями". Вышло довольно пошло, но оператор остался доволен. И я за него - тоже... Аккуратно опустив листок в нагрудный карман, он быстрыми ловкими движениями раскрутил тяжелое запорное колесо на железной двери и отошел в сторону, пропуская меня с Линой в камеру. Не удержавшись от секундной слабости, я обернулся на пороге и помахал пришедшим проводить меня поклонникам на прощание рукой. Некоторые приподняли правую руку, большинство ответило сдержанным кивком.

Глухой скрип, отдающийся, как в бочке. Полоска света, мелькнув, пропала. Дверь захлопнулась. Тишина. Едва уловимый запах прелого сена. Темно так, что не видно даже себя. Я нащупал руку Лины, притянул ее к себе, наши губы слегка соприкоснулись - и тут же плотно слились в долгом поцелуе, длинном, как вечность...

Где-то сверху шепотом запели форсунки, дыхание перехватило, грудь стала легкой, легче воздуха, голова пошла кругом, я упал, не выпуская из рук Лину... Нет, не упал, провалился в темноту и пустоту - тело не ощутило удара...