Перелом
Шрифт:
– Не очень эффективно, - упрекнул он.
– Ты прав, - подтвердил я терпеливо и подумал, что единственный, кто сумел остановить Энсо эффективно и бесповоротно, это Кэл.
– Что у тебя с рукой?
– Сломал ключицу.
– Не повезло.
Он бросил взгляд на свою ногу все еще на веревках и блоках и чуть не произнес вслух, что ключица сущий пустяк по сравнению с тем, что он сам перенес. Так оно и есть, все верно.
– Скоро тебя выпишут?
– спросил я.
Он ответил со странной смесью удовлетворения
– Может быть, раньше, чем тебе хотелось бы.
– Да я вовсе не хочу, чтобы ты находился в больнице!
– запротестовал я.
Он как будто пожалел о своих словах и немного смутился.
– Ну-у, конечно… говорят, теперь недолго. .
– Чем скорее, тем лучше, - сказал я и попытался на это настроиться.
– Не тренируй больше Архангела. И я вижу по календарю скачек, что ты подал собственные заявки. Не делай этого. Я сам способен решить, где должны бежать мои лошади.
– Как скажешь, - произнес я, смиряясь и испытывая удивительно мало радости от сознания того, что теперь у меня нет причин заниматься его делами.
– Скажи Этти, что она очень хорошо поработала с Архангелом.
– Ладно, - пообещал я.
– Вообще-то я уже сказал.
Уголки рта опустились вниз.
– Передай ей, что я так сказал.
Значит, так ничего почти и не изменилось у нас с ним. Он был все тот же, от кого я сбежал в шестнадцать лет, и мне не надо долго собираться, чтобы уйти от него снова. Я не смог бы остаться в качестве его помощника, даже если бы он попросил.
«Он отдал мне все», - сказал Алессандро о своем отце. Я сказал бы о своем, что он дал мне не очень много. И я никогда не чувствовал по отношению к нему чего-то подобного, той любви или ненависти, которую питал к своему отцу Алессандро.
Я испытывал… да ничего я не испытывал.
– Теперь уходи, - сказал он.
– И по дороге найди сиделку. Мне нужно судно. Они иногда по полчаса не приходят, когда я звоню. А мне нужно сейчас, немедленно.
Шофер машины, которую я нанял в Ньюмаркете, с удовольствием включил в путевой лист Хэмпстед.
– Отдохните, пару часов, - предложил я, выбираясь на тротуар около своей квартиры.
– Порядок, - сказал он.
– Может, здесь что-нибудь открыто в воскресенье, чаю выпить.
Он отъехал, преисполненный надежд, настоящий оптимист.
Джилли сказала, что сбросила три фунта, сообщила, что выкрасила ванную комнату в грязно-зеленый цвет, и спросила, как я предполагаю заниматься с ней любовью, если выгляжу как чахоточный больной в последней стадии.
– Я не предполагал, - ответил я.
– Ах, - заметила она мудро, - у всех мужчин свои ограничения.
– Просто измени свое описание, чтобы я выглядел как тренер скаковых лошадей, который только что выиграл свои первые классические скачки.
Она открыла рот, но явно не с намерением произнести соответствующий
– Ладно, - прервал я покорно.
– Будем считать, что это не я. Кто-то еще, но не я. Согласен и на такое. От всего сердца.
– Жалость к себе отвратительна, - заметила Джилли.
– М-м.
– Я уселся осторожно в кресло с голубой обивкой, откинул назад голову и закрыл глаза. Но и после этого не получил ожидаемого сочувствия.
– Итак, ты коллекционировал шрамы, - заметила она.
– Это верно.
– Глупый ты старикан.
– Да.
– Не хотите ли чашечку чаю?
– Нет, благодарю вас, - вежливо ответил я.
– Ни сочувствия. Ни чаю.
Она засмеялась:
– Значит, бренди?
– Если у вас найдется.
У нее нашлось достаточно, чтобы отступили все печали мира, а под конец она решила выразить мне сочувствие своим особым, фирменным образом.
– Не смей морщиться, когда я тебя целую, - заявила она.
– Не целуй так чертовски крепко. Немного погодя она сказала:
– Это плечо - последний подарок? Или ожидается нечто более?..
– Это все, - ответил я и рассказал о том, что произошло. В отредактированном варианте, без лишних деталей, но более или менее обо всем.
– А твой собственный любимый папочка знает об этом?
– Боже упаси.
– Но он ведь все равно узнает? И тогда поймет, чем обязан тебе.
– Я не хочу, чтобы он понимал, - возразил я.
– Это только разозлит его.
– Милый человек твой папочка.
– Он такой, какой есть, - сказал я.
– И Энсо тоже такой, какой есть? Вернее, каким был?
Я улыбнулся одной половиной рта:
– Скажем, тот же принцип.
– А вы большой оригинал, Нейл Гриффон. Я не стал спорить.
– Долго еще он пробудет в больнице?
– спросила Джилли.
– Не знаю. Он надеется скоро встать. Потом недели две физиотерапии и попрактиковаться с костылями или с чем там. Думает попасть домой до Дерби.
– А ты что будешь тогда делать?
– Не знаю, - ответил я.
– Но отец пробудет в больнице по меньшей мере три недели, а правило рычага больше не действует… так что - не окажете ли любезность прибыть в Роули-Лодж?
– Гм… - Она задумчиво подняла глаза к потолку.
– Мне нужно пристроить трехлетнюю девчушку-негритяночку в одну семью в Дорсете…
Я вдруг страшно устал.
– Ну ладно, забудем.
– Я могла бы приехать в среду.
Вернувшись в Ньюмаркет, я не сразу вошел в дом, а сначала походил по двору. Тишина и покой, и мягкий свет закатного солнца, сумеречные тени… Кирпичи казались розовыми и теплыми, кусты покрылись цветками, а за зелеными дверями «шесть миллионов фунтов» мирно хрустели овсом в кормушках. Спокойно во всех конюшнях, во многих денниках победители - атмосфера процветания и надежности.