Перед бурей
Шрифт:
завеса стала несколько приподыматься над таинственным
происшествием, а еще через неделю ясна стала и вся кар
тина со всеми своими деталями. Картина эта была гнусна
и возмутительна до последней степени.
Идя по стопам нашей традиции, шестиклассники, как и
мы два года тому назад, образовали небольшой кружок, в
котором они читали и обсуждали Писарева, Добролюбова
и других корифеев передовой русской общественности.
В кружке
он обычно раз в неделю, причем лидером кружка был спо
собный пятнадцатилетний мальчик Амосов, сын омского
городского врача. Среди членов кружка имелся некий Кан¬
дауров, отец которого был священником в одном из подго
родных сел. Кандауров был нервный, эмоциональный маль
чик, который искал «правды жизни» и отличался несо
мненной религиозностью. Как он попал в кружок, не
знаю, но результат от этого получился трагический.
Наступила страстная неделя, и все гимназисты, как
водится, говели. На исповеди наш новый священник, отец
Дионисий, так не понравившийся мне с первого своего
появления в Омске, стал спрашивать Кандаурова об его
грехах. Набожный Кандауров решил открыться своему ду
ховнику и стал рассказывать о своих исканиях и сомне
ниях. Отец Дионисий сразу нащупал здесь для себя хоро
шую поживу. Ловко выспрашивая наивного и ничего не
215
подозревавшего мальчика, священник постепенно вытянул
из него все сведения о кружке, об его составе, об его
собраниях, чтениях и обсуждениях. При этом, желая по
больше развязать язык Кандаурова, отец Дионисий сам
прикинулся человеком, не чуждым «проклятых вопросов»
и симпатизирующим исканиям подрастающей молодежи.
Потом он отпустил грехи Кандаурову и на прощанье креп
ко и дружески пожал ему руку.
Едва, однако, отец Дионисий покончил со своими испо¬
ведническими обязанностями, как сразу же побежал к
начальнику жандармского управления и сообщил ему всю
полученную от Кандаурова информацию. Это место теперь
занимал уже не старый и обленившийся Розов, а бравый,
громогласный полковник Петряев, который, грозя неви
димому врагу огромным волосатым кулаком, любил по
вторять:
— Во вверенном мне округе крамолы не будет! Не по
терплю такого позора!
Петряев сразу же «дал ход делу преступного кружка
гимназистов», и в результате четверо учеников во главе с
Амосовым были арестованы. Их продержали в тюрьме
недели две и затем выпустили на
ко в гимназии они уже не могли больше оставаться и вско
ре после того куда-то исчезли из Омска.
Вся эта история, подробности которой очень скоро стали
широко известны, вызвала в городе сильное волнение. Гим
назисты были глубоко возбуждены и всеми доступными
им способами выражали свое отношение к герою этого
возмутительного происшествия. Ему сразу дали кличку
«шпик», и темной ночью какие-то неизвестные стали
бросать камни в окна его дома. Особенно потрясены
были те немногие из гимназистов, которые еще сохраняли
религиозные чувства. Помню, как один семиклассник, гово
ря со мной на эту тему, почти плакал и все время вос
клицал:
— Ну, как же это возможно?.. Исповедь!.. Душа откры
вается перед богом... И вдруг — жандармы!.. Как же это
возможно?.. Если бог терпит такие вещи, значит он не бог
или его совсем нет!
Я не имел оснований выступать адвокатом бога и посо
ветовал гимназисту прочитать байроновского «Каина».
Шпионство отца Дионисия сразу накалило мои настрое
ния. Всякое примиренчество с жизнью, с гимназией, с ду-
216
ховенством, с царским режимом стало невозможным.
Сладкие мысли о красоте, любви, веселии, беспечальном
существовании рассеялись, как дым. Я вновь вернулся к
миру реальностей, временно заслоненных приятностью об
щения с компанией Королевых. Я опять был полон гнева
и ненависти к гнусным российским порядкам и опять вер
нулся к проклятому, не разрешенному для меня вопросу:
что же дальше?
Как-то в эти дни я возвращался с Наташей с катка на
Оми, где мы иногда вместе бегали на коньках, и под све
жим впечатлением от поступка отца Дионисия я стал раз
вивать пред ней мою теорию очищения мира огнем. На
таша внимательно слушала меня, слегка склонив набок,
голову. Мне не видно было ее лица, и я не знал, как
она реагирует на мои рассуждения. Вдруг Наташа круто
остановилась, так что снег даже хрустнул у нее под
ногами, и каким-то особенным голосом спросила:
— И вы серьезно верите в свою теорию, Ваня?
Я на мгновение замялся и затем ответил:
— Мне эта теория кажется красивой и могучей....
И потом я не вижу других путей...
Мы прошли по улице еще несколько шагов, и я не
сколько нерешительно прибавил: