Перед бурей
Шрифт:
— Мне нравится «Фома Гордеев», но я с удовольстви-
207
ем читаю и «Три сестры». Разве нельзя сочетать и то и
другое?
— Нет, нельзя! — круто отрезал я. — Помните, что
говорится в Апокалипсисе? Так как ты не холоден и не
горяч, а только тепел, то не будет тебе спасенья. Хоро
шие слова.
— Ах вы, Ваничка-петушок! — ласково, как старшая
сестра, воскликнула Наташа и затем ловко перевела раз
говор
Эта кличка «Ваничка-петушок», с легкой руки Наташи,
т а к плотно прилипла ко мне, что потом в нашем кружке
меня иначе не звали.
В доме Королевых часто бывали две гимназистки по
следнего класса — Муся Лещинская и Тася Метелина. Му-
ся была высокая смуглая полька с красивой фигурой и
прекрасным голосом. Она мало читала и вообще не отно
силась к категории развитых, но зато хорошо пела и хо
рошо играла на рояле. Тася, наоборот, была маленькая,
несколько пухлая сибирячка, которая глотала книги, как
конфетки, и глубоко болела разными философскими про
блемами. Она любила разговаривать о смысле жизни,
о праве на счастье, о моральных ценностях и тому подоб
ных высоких материях. Когда мы встречались за вечер
ним чаем у Королевых, Тася непременно подымала какой-
нибудь серьезный вопрос и всегда просила моего разъяс
нения, ибо почему-то питала ко мне большое доверие.
Помню, однажды Тася заговорила о том, что личное сча
стье и общественная польза несовместимы. Она поэтому
утверждала, что личное счастье безнравственно и что от
него надо отказаться вообще, раз и навсегда. Сергей и
присутствовавший при разговоре Баранов решительно воз
ражали. Они даже делали особое ударение на личном
– счастье и апеллировали при этом к «естественным правам
человека».
— А каково ваше мнение, Ваня? — обратилась Тася
ко мне.
— Каково мое мнение? — переспросил я.
И затем, скользнув лукавым взглядом по Тасе, я про
декламировал:
Schlage die Trommel und furchte dich nlcht,
Und kusse die Marketenderln!
Das 1st die gauze Wissenschaft,
Das 1st der Bucher tlefster Sinn!
208
— Вот что я думаю по этому поводу! — прибавил я и
тут же продекламировал русский перевод этого знамени
того гейневского стихотворения.
Тася, однако, не была удовлетворена.
— Ну,
между личным счастьем и общественной пользой, что вы
выбрали бы?
Я на мгновение задумался, желая быть искренним с са
мим собой, и затем твердо ответил:
— В таком случае я выбрал бы общественную пользу.
— Ну, вот видите, вы со мной! Вы со мной, а не
с этими эпикурейцами! — удовлетворенно воскликнула Та
ся, делая презрительный жест в сторону Сергея и Бара
нова.
Как-то придя вечером к Королевым, я застал Сергея в
состоянии большой ажитации. Он был чуть-чуть выпивши,
ходил энергичными шагами по комнате, ерошил свои пыш
ные кудри и громко напевал:
Мертвый в гробе мирно спи,
Жизнью пользуйся живущий!
1
Стучи в барабан и не бойся,
Целуй маркитантку под стук,
Вся мудрость житейская в этом,
Весь смысл глубочайших наук!
Буди барабаном уснувших,
Тревогу без устали бей,
Вперед и вперед подвигайся,
В том тайна премудрости всей!
И Гегель, и книжная мудрость —
Все в этой доктрине одной!
Я понял ее, потому что
Я сам барабанщик лихой!
Перевод П. Вейнберга
209
Кругом сидели, пили чай, курили, читали, разговарива
ли и вообще занимались самыми разнообразными делами
члены домашней коммуны плюс еще человек шесть-семь
гостей, в том числе Олигер, Баранов, Муся, Тася и один
веселый томский студент по прозванию «Пальчик». Вдруг
Сергей внезапно остановился и воскликнул:
— Все мы закисли! Давайте как-нибудь встряхнемся!
Да так, чтоб табаком в нос!
И затем Сергей вдруг неожиданно хлопнул себя рукой
по лбу, точно его внезапно что-то осенило:
— Как же я это раньше не догадался? Поедемте в За¬
хламино!
Захламино, как я уже упоминал, была подгородная де
ревня, верстах в восьми от Омска, куда подвыпившие куп
чики любили ездить на тройках для окончания кутежа и
где они «гуляли» с местными красавицами. Репутация у
Захламино была сомнительная, и предложение Сергея
в первый момент было встречено недоуменным молчанием.
Но это продолжалось только мгновение. Потом веселый
Пальчик закричал:
— Поедем! Поедем!
Его поддержали Баранов и Олигер. Таня и Муся с за
горевшимися глазами также дали согласие. Остальным
было уже неловко возражать. Я охотно присоединился