Осколки
Шрифт:
Детектив констебль Кэтрин Додд, когда я впустил ее, с облегчением улыбнулась:
— Мы получили сообщение от двух жителей Бродвея. Они видели, как на вас напали рядом с магазином. Я сказала, что загляну в вам по дороге домой.
Кэтрин опять была в мотоциклетном кожаном прикиде. Как и в тот раз, она проворно сняла шлем и разметала по плечам светлые волосы.
Я неопределенно махнул рукой.
— Джерард, я видела людей в вашем положении. Почему вы не попросили моих коллег помочь вам по-настоящему?
— Потому что, — отмахнулся я, — не знаю, кто это затеял и почему, и всякий раз, как мне
Она обдумала мои слова.
— Тогда поделитесь со мной.
— Кто-то хочет получить от меня то, чего у меня нет. Я не знаю, что именно. Не знаю, кому оно нужно. Ну как?
— Ерунда какая-то.
Я поморщился и попытался спрятать боль за улыбкой:
— Вот именно, ерунда.
А вдобавок, подумал я, в списке тех, с кем следует быть начеку, у меня Бон-Бон; в списке тех, с кем хочется познакомиться поближе, но неизвестно, выйдет ли, — констебль Додд; в списке спасителей — Том Филлин и Уэрдингтон; в списке опознанных лиц в черных масках — Роза Пейн, она же Робинс, и и списке тех, кто не может или не хочет помочь, — юный Виктор Уолтмен.
Что до Ллойда Бакстера с его эпилепсией, Эдди Пейна, хранящего и передающего видеопленки, могучего букмекера Нормана Оспрея и милейшей чокнутой Мариголд, которая частенько надирается уже к завтраку, а к ленчу непременно, — все они могли иметь отношение к пленке и знать всю подноготную интриги.
Констебль Додд нахмурилась, ее чистый лоб пересекли тонкие морщинки. Раз уж, по всей видимости, наступила пора вопросов, я взял и ляпнул:
— Вы замужем?
Несколько секунд она молча разглядывала свои руки — колец на пальцах не было — и ответила вопросом:
— Почему вы спрашиваете?
— У вас вид замужней женщины.
— Он умер.
Некоторое время она сидела неподвижно, а потом спокойно спросила:
— А вы?
— Пока нет.
Глядя на лицо Кэтрин Додд, я предельно отчетливо представил ее в стекле, настолько отчетливо, что не смог подавить неудержимого порыва к работе. Я встал и подошел к печи. Потом, стиснув зубы от боли, я стянул пиджак и рубашку и остался в рабочей сетчатой майке.
— Что вы делаете? — испуганно спросила она.
— Портрет, — ответил я. — Сидите смирно.
Я прибавил жара в стекловаренной печи, выложил понтии и стеклодувные трубки, которые могли мне понадобиться, и принес марганцевого порошка, чтобы получить стекло черного цвета.
— Вы весь в синяках, — возразила она, — жуткий вид.
— Я их не чувствую.
Я и вправду ничего не чувствовал — только редкое возбуждение, которое приходит с творческим порывом. В этот воскресный вечер мне в голову лезли случайные мысли — о том, что детектив способен проникать в тайны чужих грехов или что добро может воспарить над злом. Они действовали на мою душу как обезболивающее, высвобождая огонь творческого воображения. Бывает, что видение, отрываясь от своих источников, скукоживается, перегорает, оборачивается разочарованием. Когда это случается, я оставляю неудавшуюся работу на катальной плите, вместо того чтобы осторожно поместить в печь для отжига. Спустя немного времени из-за внутреннего напряжения при охлаждении изделие саморазрушается — внезапно с громким треском
Прочный на вид предмет вдруг ни с того ни с сего рассыпается — такое зрелище способно ударить по нервам. Для меня же подобный взрыв значит лишь то, что первоначальный замысел оказался бледным и неудовлетворительным. Но именно в это воскресенье я не испытывал ни сомнений, ни колебаний и набирал стекломассу в таких количествах, от которых у меня и в нормальный-то день разболелись бы мышцы.
Этим вечером я слепил Кэтрин Додд в трех фрагментах, которые позже собирался соединить. Я создал не жизнеподобное скульптурное изображение ее головы, но символический образ ее повседневной работы — раскинутые в полете и устремленные вверх крылья, глянцево-черные у основания, прозрачные в средней части и отливающие золотом на высоко воздетых концах. Золотые полосы на крыльях заинтересовали мою модель.
— Настоящее золото?
— Железный колчедан. Неделю назад я использовал последний запас настоящего золота.
Затаив дыхание, я обернул фрагменты в несколько слоев жаростойкого волокна и осторожно поставил в печь для отжига. Только после этого я почувствовал невыносимое напряжение мышц — мне тоже было впору разлететься на кусочки.
Кэтрин поднялась, но заговорила не сразу. Наконец она спросила, что я намерен делать со скульптурой. Вопрос Кэтрин вернул меня на грешную землю, и я попытался ответить самым будничным тоном, что, вероятно, поставлю ее в галерее на пьедестал.
Мы стояли, глядя друг на друга, словно не знали, что еще сказать. Я подался вперед и поцеловал ее в щеку. Мы чуть-чуть изменили позу — и наши губы слились. Страсть уже пробудилась, мы это знали, но пока что держали себя в руках.
Объятия с мотоциклисткой в кожаном прикиде имеют свои неудобства. У меня все болело, отчего я несколько раз поморщился, и это было замечено. Она высвободилась и сказала с сочувственным смешком:
— Быть может, в другой раз.
— Опустим «быть может», — ответил я.
Глава четвертая
У каждого из трех моих помощников есть свой ключ от галереи. Очнувшись около восьми утра в понедельник, я увидел Памелу Джейн, которая пришла первой. После ухода Кэтрин я просто-напросто снова рухнул в большое кресло и закрыл глаза: раздерганные нервы требовали отдыха.
— Честное слово, вы будто под паровым катком побывали, — ужаснулась она. — Так и просидели тут всю ночь?
— Можешь… — Даже голос у меня звучал как-то шершаво. Я прочистил горло и попытался снова: — Пам… кружку чая?
Она услужливо засуетилась, приготовила чай, отперла черный ход. К прибытию Айриша я уже не обращал внимания на болезненный хруст в суставах, а Хикори — он объявился последним — застал меня достающим из печи три фрагмента крыльев, сделанных накануне вечером.
Мои помощники, конечно, не могли не заметить, что я стараюсь избегать лишних движений, однако без жизнерадостной реплики Хикори о похмелье после грандиозной попойки я бы вполне мог обойтись.
Пришел первый покупатель. Жизнь более или менее вернулась в нормальное русло. Сосредоточившись на работе, я даже начинал забывать о четырех масках из черного шерстяного джерси с прорезями для глаз.