Чтение онлайн

– Как закончишь, позови меня. Имя моё Карабас.

В ответ бандит промычал «угу» и кивнул, наверное, слишком усердно, потому что скривился от боли в шее и во рту.

Марина встретила друга лучезарной улыбкой и повисла на его шее. Комментировать случившееся никто не хотел, и так всё было понятно. Оставалось ждать, что из этого всего получится. Откликнется ли на милосердие спящая душа бандита и убийцы, воспримет ли урок?

…Девица, пронинская секретарша, выйдя из душа и не обнаружив любовника, допила мартини и некоторое время лежала под одеялом. Потом посмотрела телевизор, покрутила в руках несколько раз звонивший мобильник своего дружка, выругалась матерно и, одевшись, ушла. Дверь в дом оставалась открытой.

Время было позднее, часы показывали 11 часов вечера. Проня, брошенный на произвол

судьбы, находился зажатый угольными плитами уже два часа. Только изредка оба криптера поглядывали за ним через эсвэ. Дошла очередь и до него.

Проня, он же Прохор Иванович Заварзин, он же Ржавый, он же Бот. Тридцати двух лет отроду. Судим за вымогательство, но дорогие адвокаты добились отмены решения суда. Женат дважды. Ныне разведён. Детей двое, по одному ребёнку от каждой из жен. Помогает только одной, да и то нечасто и крайне скупо. Вторая бывшая жена благополучно устроила свою жизнь с англичанином, который и усыновил мальчика. В первой чеченской военной компании участвовал всего два месяца, по ранению комиссован. Военных заслуг не имел. С 19 лет в русских криминальных группировках. Пережил лихие годины, многих «своих» резал, душил удавками и стрелял лично. Зарекомендовал себя хладнокровным, жестоким, хитрым и расчётливым бандитом. В авторитет вступил последние 4 года, когда помог сильным мира сего «опустить» одну из кавказских группировок и лично разоблачил покушение на крупного московского мафиози. Через него вышел на знакомство с новосибирскими авторитетами и, в частности, с Мамаем.

…Проня все два часа пролежал тихо, лишь изредка ворочаясь и пялясь на цепочку светящихся огоньков. Но слово «тихо» не совсем соответствовало действительности. В животе у «арестанта» страшно урчало, воздух замкнутого пространства был изрядно подпорчен. Духота усиливалась, доступа кислорода сюда не было, и Прохор Заварзин начинал потихоньку задыхаться. Сердце бешено стучало по ребрам и отдавалось болью в затёкшей шее. Частое дыхание подняло угольную пыль, глаза слезились, и першило в горле. Иногда в голове проскакивала одинокая мысль: «Так не бывает».

Проня молчал не потому, что был стоек, силён духом и все лишения терпел осознанно. Он находился в состоянии шока, тихого ступора. Мозг попросту оказался блокирован из-за отсутствия какой-либо информации о происходящем. Несколько раз Заварзин даже впадал в лёгкую дрёму, более похожую на бред: он всё хватал и хватал краешек шёлкового одеяла, но почему-то никак не мог нырнуть в постель. Что-то держало ноги, намертво прилипшие к полу. Когда глаза открывались, то взгляд неизменно натыкался на гипнотизирующие огоньки. Иногда они представлялись окошками далеко стоящего пассажирского железнодорожного состава. Потом поезд начинал двигаться, но так и не уезжал. Тогда кружилось всё пространство вокруг и глаза закрывались, чтобы избавиться от наваждения.

Марина смотрела на распластавшегося человека с чёрным от угольной пыли лицом и не решалась начать «очистительную беседу». Его состояние не гарантировало должного успеха. По большому счёту ему сейчас было хорошо. Сознание заблокировалось от стресса, и его не прошибить. Пройдёт ещё несколько часов, и человек просто тихо задохнется собственными газами и углекислотой, так ничего и не поняв. «Нет, – подумала Марина, – так не пойдёт».

…Проню безжалостно встряхнула невидимая сила, отчего он вновь издал протяжный неприличный звук, и поставила вертикально, зажав между сросшимися между собой кальцитовыми сталактитами и сталагмитами. Новое узилище – небольшая карстовая пещера – было сплошь пронизано гребёнкой сосульчатых образований. Было влажно и прохладно. Тусклый свет горел где-то очень далеко, высвечивая длинный коридор из зловещих чёрных вертикальных теней.

Вплетённый в сосульки Проня попытался выпутаться из них, но ноги не слушались. Голые ступни проскальзывали, не находя плоской опоры. Долго стоять здесь босиком было бы страшной пыткой. Да и обувь бы не спасла. Марина постаралась на совесть. Именно из такого положения, в котором находился узник, выбраться было нельзя. Пять окружающих тело колонн не позволяли даже развернуться вокруг своей оси. Каждое плечо крепко обнимала пара каменных ног-сталагнатов. Темечко норовил пронзить острый и сочащийся каплями воды сталактит, а точно в

промежность больно упирался расширяющийся книзу сталагмит, не позволяющий сомкнуть ноги. И завершал пыточный ансамбль толстый столб, подпирающий человека сзади… Да еще постоянно разъезжающиеся ступни. Ноги тряслись в жутком напряжении.

– Каяться будем, Прохор? – прокатился эхом женский распевный голос, как в старых добрых отечественных фильмах-сказках. – Время пришло.

Проня дёрнулся и вскрикнул, пробив голову сосулькой и больно сев промежностью фактически на кол.

– Пустите…, – жалобно прозвучал им самим неузнаваемый тонкий голосок.

– Если раскаяния не будет, ты останешься здесь навсегда…, – медленно пропело эхо.

– Я больше не буду, братья, р-ребята…, товарищи…

Голос молчал.

– Эй, я понял всё…, – Проня закряхтел, силясь сдержать рефлекс, но не смог. Живот раздуло, как барабан, и начались колики.

– Помолись, Прохор, за всех убиенных тобою…, – невозмутимо продолжал проповедь голос, – обиженных и обманутых… За Павла, оставившего двоих сирот… За братьев Александра и Сергея, за мать их, не пережившую трагедии…

Заточённый часто задышал открытым ртом и начал тихо постанывать.

–…За Алексея, оставившего любимую девушку, так мечтавшую родить ему сына… За зверски замученного тобой Рената…

Картины не такого уж далёкого прошлого с саднящим душу укором проносились в голове. Он вспомнил, как прямо в машине упомянутого Алексея в посадках у дороги он резал ножом горло бывшего кента за якобы измену братве и утаённую незначительную сумму, вовремя не отданную в общак. Как тот хрипел, пытаясь вырваться из рук удерживающего его напарника Прони. Как этот напарник, наглотавшись крови, бившей фонтаном из располосованной от уха до уха шеи, гоготал в исступлённом диком восторге и призывал Проню присоединиться к акту вампиризма. И Проня присоединился. Он вкушал кровь только что зарезанного приятеля, ловя раскрытым ртом пульсирующую и слабеющую струйку, а потом кричал, как зверь, в победоносном раже… Другой – Ренат, гордый боец из чужестранной группировки, не издавший ни звука, а только дерзко и с ненавистью смотревший в глаза истязающего его Прони. Он смотрел, не мигая, когда немецкий ржавый штык медленно пронзил его живот. Он продолжал смотреть даже тогда, когда придя в неистовство от плевка в своё лицо, Проня отсёк Ренату его мужское достоинство и пытался запихнуть ему в рот. А когда тот сжал зубы, они были выбиты ударом монтировки. Только после этого гордый боевик потерял сознание. А не угомонившийся на этом Проня всё кромсал и кромсал истерзанное тело, подвешенное за крючья в лучших традициях скорсезевских фильмов… Как он тогда гордился своими «подвигами», держа в страхе подчинённую себе братву!…

– А-а-а!… – вырвался из груди крик. – Господи, помилуй, господи, помилуй, господи…

Женский голос замолчал. Распятый сталактитами бандит прислушался к тишине и снова затараторил:

– Господи, помилуй и прости, господи…

Тишина теперь воистину была гробовой. Прошло несколько минут.

Хнычущий, стонущий и причитающий Прохор Заварзин вдруг увидел, как с самого дальнего конца коридора начали с грохотом и хрустом ломаться столбы и обваливаться потолки. Свет ярким снопом ударил откуда-то сзади. Мощный, как от прожектора, луч осветил зловещую картину рушащейся и катастрофически уменьшающейся пещеры. Вот уже полетели обломки к ногам, лицо секли мелкие осколки. Проня затрясся и, обезумев от ужаса, судорожно вытянулся в струну наперекор естеству. По лицу потекла кровь из пробитой головы. Кататоническая судорога больше не отпускала, хруст в черепе от вонзившейся в кость сосульки слился с грохотом приблизившегося обвала.

В самое ухо всё тот же певучий голос произнёс последнее:

– Иди с миром, Прохор…

…Неведомая сила швырнула его на кровать в собственном пустынном доме, голова несколько раз подпрыгнула на высокой пуховой подушке. Ноги и руки оставались какое-то время в каменном напряжении. Расширенные глаза уставились в потолок. По лицу, размывая кровь и угольную грязь, потекли слёзы, которых Проня никогда не знал. Но помнил маленький мальчик по имени Проша.

– Я больше не буду, мамочка, не буду… Не бейте меня…