Нарушитель правил
Шрифт:
Я придвигаю микрофон поближе.
— Что ж, копать вы определенно умеете.
Хейс рядом едва заметно шевелится. Движение совсем крошечное – уловить его под силу лишь тому, кто знает Хейса как облупленного.
— Поскольку ситуация с контрактом никак не связана с моими результатами в нынешнем сезоне – и любой, кто следил за играми, спорить не станет, – данный вопрос касается исключительно меня и клуба. На этом и остановимся, — я выдерживаю паузу. — Что же до Пенелопы...
Кажется, в этот миг репортеры разом вытягиваются
— Да, мы вместе.
Вспышки камер тут же начинают слепить глаза, а затворы неистово щелкают. Я же продолжаю: почему бы, собственно, и нет?
— Не стану вдаваться в подробности, когда и как все началось, поскольку дело касается исключительно нас двоих. Но вот что скажу, — я смотрю в упор на репортершу, — намеки на то, будто роман с дочерью главного менеджера как-то влияет на продление контракта, выдают лишь ваше стремление видеть во всем только худшее. Пенелопа Рипли – профессионал до мозга костей, и работать с ней бок о бок огромная честь. Она ни разу, ни единого разу не воспользовалась родством с отцом или положением в клубе ради чего-то, кроме безупречного выполнения своих обязанностей. И мысль о том, будто в ситуации с контрактом виновата Пенелопа, не просто в корне неверна, она оскорбительна.
Журналистка открывает рот, собираясь возразить, однако я еще не закончил.
— И к слову: если кто-то в руководстве клуба принимал решение по моему контракту, оглядываясь на личную жизнь, а не на результаты на поле в нынешнем сезоне, то подобный шаг говорит куда больше о них самих, нежели обо мне или Пенелопе.
В зале воцаряется гробовая тишина.
Фостер хлопает меня по спине, и, повернув голову, я замечаю на его лице довольную ухмылку.
В следующую секунду все поднимают невообразимый гул.
— У вас все серьезно? — выкрикивает кто-то.
— Да, — отрезаю я, не вдаваясь в подробности.
— Вы ведете переговоры по контракту с другими клубами?
— С подобными вопросами обращайтесь к моему агенту.
Вектор вопросов смещается. Кто-то расспрашивает Фостера о сезоне, кто-то донимает Хейса вопросами про оборону в следующем году. Репортерская суета возвращается в привычное русло.
Когда пресс-конференция завершается, я поднимаюсь с места, обмениваюсь дежурными рукопожатиями, привычно кивая нацеленным объективам, и тут мне на плечо ложится ладонь Рипли.
Он не хватает меня, не пытается удержать. Просто держит руку на плече – точно так же, как делал всегда, с тех самых пор, когда я мальчишкой торчал посреди поля и понятия не имел, куда деваться от растерянности.
Я оборачиваюсь.
— Ко мне в кабинет, — бросает он. — Остальные подождут.
— Да, сэр.
Я шагаю за ним следом. Зайдя внутрь, менеджер опускается в кресло за столом, а я устраиваюсь напротив, как и сотни раз прежде.
Он смотрит на меня.
Я смотрю на него.
И мне совершенно
— Как давно? — он откидывается на спинку кресла.
— С того ужина, — я выдерживаю паузу. — Хотя назревало все гораздо дольше.
Выражение его лица на миг меняется.
— Знаю, — отзывается он.
— Следовало прийти к вам самому. До пресс-конференции. До того, как все завертелось. Я поступил неправильно и прошу за это прощения.
Он откидывается на спинку кресла и шумно выпускает воздух сквозь зубы.
— В Нью-Йорк собираешься? — его губы сжимаются в тонкую ниточку.
— Пока не знаю.
— До меня вообще-то слухи доходят, Деккер, — у него недовольно раздуваются крылья носа.
— Да не знаю я, — повторяю я. — Хочу остаться здесь. Найти бы только способ. Но если уеду... — я запинаюсь, — Пен сказала, что они поедут со мной.
Он удивленно поднимает брови. Сказать боссу, что мало того что ты крутил роман с его дочерью за спиной, так теперь еще и увозишь ее вместе с внучкой за тысячи километров, – задача не из легких. И мне едва ли хватило бы духу, не закрадись подозрение, будто в роли сводни в нынешнем сезоне выступала далеко не одна Хейзел.
— Решать ей, — отзываюсь я, — не мне. Я не требую бросать все и ломать привычную жизнь. Но Пен сама так сказала, а я делюсь, потому что вы имеете право знать.
На какое-то время он умолкает.
— Ей довелось немало пережить. Многое тебе неизвестно, да и я рассказывать не вправе. Но одно скажу точно: она очень долго никого к себе не подпускала. А последний, кого впустила в свою жизнь, оказался ее недостоин.
— Знаю, — вставляю я, полагая, что речь идет об отце Хейзел.
— Неужели? — он выгибает бровь и слегка подается вперед.
— Знаю достаточно, чтобы понимать: я не он. И достаточно, чтобы всю оставшуюся жизнь расшибаться в лепешку, лишь бы она об этом не пожалела, — я твердо встречаю его взгляд. — Следовало признаться еще давным-давно. Я ведь мечтал быть с Пен с семнадцати лет, просто до смерти боялся потерять в вашем лице наставника, потому и помалкивал. Но я люблю вашу дочь. Понимаю, ситуация непростая, и не удивлюсь, если потребуется время, чтобы...
— Дек.
Я умолкаю.
Он наклоняется над столом.
— Я ведь знаю, что ты в курсе.
Я уставляюсь на него, пытаясь изобразить глубочайшее потрясение от грядущих откровений. Никогда в жизни я не скажу ему, что многоходовки далеко не так безупречны, как самому кажется.
— Клуб «Дагаут Соушл», — на его губах играет легкая усмешка. — Пенелопе нужно было куда-то пристроить время и таланты, тут спорить не стану. Однако я еще и рассчитывал: если занять вас общим делом на приличный срок, остальное сложится само собой, — он делает паузу. — Честно признаться, времени потребовалось куда больше, чем я предполагал. Надеюсь, Хейзел не унаследует материнское упрямство.