Чтение онлайн

— Я не олицетворяла справедливость! — закричала я, разрывая легкие, вырываясь из его рук, по моим щекам струились слезы чистого ужаса.

Я протянула дрожащий палец к снимку с расчлененным мужчиной на стуле.

— Посмотри, что я с ним сделала! Справедливость — это гнить в камере! А это — чистый садизм! Я кромсала людей на куски и получала от этого чудовищное удовольствие!

Последняя правда сорвалась с моих губ, словно яд. Теперь я больше не могла обманывать себя. Эйфория на автостраде, неудержимое возбуждение во время нападения, ледяное хладнокровие,

когда я душила его несколько часов назад… жестокость не была отклонением.

Это была моя истинная сущность.

Аугусто еще крепче сжал объятия, сдавливая меня так, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, и мы заплакали вместе в безмолвном рыдании.

— Дело прокурора…, — продолжил Аугусто приглушенным голосом у моей кожи, — он был хищником худшей породы. И ты прикончила его, как собаку, прямо на той дороге. В тот вечер, когда ты позвонила мне, вся в крови, ты смеялась до слез. Ты поняла, что жажда крови затмила твой моральный компас. Что следующей жертвой может стать невинный. Что следующей жертвой могу стать я.

Я застыла в его объятиях, словно окаменев.

— Ты умоляла меня, стоя на коленях на асфальте восемь месяцев назад, стать твоей клеткой, — продолжил он дрожащим голосом. — И я поклялся ею стать.

Моя темница вовсе не должна была наказывать. Этот ультрасовременный дом возвели как святилище, чтобы оградить остальной мир от меня.

Аугусто разрушил собственную жизнь: стал соучастником чудовищных убийств, погубил свою душу, стирая следы моих преступлений, смирился с ежедневным унижением — с ролью презираемого надзирателя… И все это лишь ради того, чтобы не дать мне погрузиться в собственные бездны и избежать смертельной инъекции.

Я медленно повернула лицо, мои губы едва коснулись его щеки, влажной от слез.

Взгляд, которым он на меня смотрел, — покорный, опустошенный и безумно страстный, — позволил мне в полной мере осознать безумие, пожиравшее нас обоих.

Мы вовсе не были стереотипной парой похитителя и его жертвы. Мы были двумя хищниками, запертыми в одной клетке.

— Сколько, Аугусто? — прошептала я ледяным тоном, нарушая погребальную тишину подвала. — Сколько панелей в этой комнате?

Он сомкнул веки, с трудом сглотнув. Казалось, температура в подвале упала на десять градусов, прежде чем он произнес окончательный приговор.

— Семнадцать, Катарина. И я смыл кровь с каждого из них ради тебя.

14

Ледяной бетон подвала, казалось, высасывал из моего тела каждую частицу тепла, но слезы, еще мгновение назад заливавшие лицо, внезапно высохли.

Влага испарилась с щек, оставив кожу натянутой и холодной.

Аугусто по-прежнему стоял на коленях за моей спиной, сжимая меня в своих мощных мускулистых руках — так, словно я была карточным

домиком, готовым рухнуть от малейшего дуновения ветра.

Его массивная грудь вздымалась хаотично, а горячее дыхание, полное отчаяния, обжигало шею.

Он оплакивал гибель моей невинности. Оплакивал смерть той хрупкой, страдающей амнезией и охваченной ужасом женщины, которую он последние месяцы оберегал с чрезмерным рвением, с помощью лжи и успокоительных.

Но пока мой взгляд скользил по десяткам разбросанных фотографий, заламинированным газетным вырезкам и навязчивой паутине красных нитей и лент, покрывавшей стены этого зловещего архива, в моем сознании включился какой-то темный механизм.

Чувство вины — эта удушающая, подавляющая, животная паника от осознания себя серийной убийцей с коллекцией из семнадцати жертв — начало ослабевать.

Это напоминало резкий отлив во время затмения, который оставлял после себя лишь влажный песок, тину и острые рифы морского дна.

Ужас от превращения в чудовище не исчез по мановению волшебной палочки, он был попросту сметен древним, глубинным и совершенно ошеломляющим чувством.

Благодарностью.

Я уперлась обеими руками в пыльный пол и резко поднялась, разом разорвав объятия Аугусто.

— Катарина… — хрипло прошептал Аугусто, его голос дрожал и был полон паники.

Его большие руки повисли в воздухе, пальцы слегка подрагивали, готовые подхватить меня, если я вдруг потеряю сознание или рухну.

Но мои ноги держали меня твердо. Жалобная дрожь, бившая в колени, просто-напросто исчезла.

Мои суставы теперь казались закаленными в стали.

Я выпрямилась во весь рост и неторопливо, расчетливо разгладила темную ткань джинсов. Мой позвоночник распрямился позвонок за позвонком, подбородок поднялся — я приняла царственную, надменную, неумолимую позу.

Застоявшийся, влажный воздух подвала наполнил мои легкие до краев. И по какой-то непонятной причине, которая заставила бы обычного человека содрогнуться и вывернуться наизнанку, запахи плесени, старых бумаг, пыли и запекшейся крови, исходившие от снимков, показались мне самым пьянящим и изысканным ароматом из всех возможных.

Я шагнула вперед — размеренно и бесшумно — к одному из огромных щитов, расположенному дальше всего от бетонной лестницы.

Очевидно, это было самое старое дело: об этом говорили пожелтевшие листы крафт-бумаги и ветхость газетных вырезок, которые Аугусто прикрепил сюда.

Главная фотография изображала шестидесятилетнего мужчину с безупречно уложенной седеющей шевелюрой, в дорогом костюме, стоившем, без сомнения, как небольшой автомобиль, с неизменной самодовольной ухмылкой перед объективом.

Я узнала его с первого взгляда, не из своей нынешней бесплотной жизни, а через воспоминание, всплывшее из лабиринтов моего мозга, как раздувшийся утопленник, поднявшийся на поверхность чернильного озера.

Это был промышленный магнат. Человек власти, глубоко замешанный в масштабной сети международной торговли женщинами и несовершеннолетними.