Моя добыча
Шрифт:
Тело пылало. Ощущение воплощения Великого Жнеца пронизывало каждый нерв. Я воскресила в памяти образ баллонного ключа в моих руках, жестокость удара.
Треск раздробленной кости. Безумный взгляд жертвы за миг до того, как свет навсегда погас в ее глазах.
Каждое воспоминание о насилии действовало как бочка бензина, выплеснутая на пламя в моей душе.
Я шире раздвинула ноги и твердо уперлась в пол, погружая в себя два пальца в такт дьявольскому ритму, задаваемому большим пальцем на клиторе.
Постыдный звук
— Катарина… — задыхаясь, взмолился Аугусто.
Он сделал полшага вперед, сжав кулаки по бокам.
Его тянуло броситься ко мне, овладеть мной, слиться с моим безумием, но сила сцены приковывала его к месту, делая бессильным наблюдателем моего самодовольства и эгоцентричного безумия.
— Не шевелись, — прошипела я, голос прерывался спазмами наслаждения.
Запрокинув голову и зажмурившись так, что вены на висках готовы были лопнуть, я видела на фоне закрытых век алое мерцание гемоглобина.
Я ускорилась, подпитываемая нездоровой гордостью от принятия своей истинной сущности. О да, я была Бугименом.
Я воплощала ангела-истребителя, которого богачи боялись до дрожи.
Нарастающее напряжение достигло точки невозврата, невыносимая спираль скрутила низ живота, чистое раскаленное пламя. Я резко втянула воздух, таз яростно двигался навстречу собственной руке.
Оргазмическая вспышка поразила меня, словно выстрел в упор.
Резкий, протяжный и хриплый крик вырвался из моей груди, озаряя каждый документ, каждую картину и каждый снимок в этом мрачном склепе.
Мои ноги, ставшие словно желе и грозившие подкоситься, едва держали меня — я вцепилась в металлический стол, чтобы не рухнуть на пол.
Волны экстаза прокатывались вдоль позвоночника, сотрясая тело судорогами, от которых перехватывало дыхание.
Я осторожно вынула пальцы, тяжело дыша, грудная клетка вздымалась в ритме бешеного поршня.
Аромат моих выделений беспечно сливался с затхлым запахом старого подвала.
Я открыла глаза и оценивающе взглянула на Аугусто.
Он стоял на прежнем месте. Его бледное лицо блестело от тонкой пленки пота.
Черные спортивные штаны ничуть не скрывали явного возбуждения, которое вызвал у него этот спектакль.
Он до ужаса боялся моего образа мыслей, и все же его тело молило о том, чтобы принадлежать мне.
Я вытерла липкие пальцы о край свитера, с наслаждением наблюдая, как ткань поглощает следы моего триумфа.
Глядя на него, запертого в собственном одержимом бреду, я вдруг отчетливо осознала: прежняя Катарина — мстительница с большим сердцем, напуганная пленница — была всего лишь миражом.
Теперь я была готова утвердить свое превосходство. Очень скоро период воздержания и безудержное желание уничтожить новую жертву собственноручно вновь постучатся в двери моего сознания. Оставалось лишь оценить, насколько прочен бронированный
15
Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов минуло с той ночи, когда мы отперли Красную дверь и я во всей полноте осознала свой кровавый послужной список, запечатленный на бетонных стенах подвала.
Первая фаза после этого откровения была пронизана слепой, почти наркотической эйфорией. Сама мысль о том, что я хожу по этому стеклянному дому, полностью осознавая свои смертоносные способности, наполняла меня скрытной и мрачной надменностью.
Амнезия была словно жалкий туман; прозрение же, напротив, походило на вспышку прожектора. Я чувствовала себя непобедимой. Но, как и у любого тяжелого наркотика, попавшего в кровь, эффекты первоначального «кайфа» начали угасать, и когда эйфория испарилась, ее место заняла гнетущая, удушающая тень ломки.
Голод.
Это был вовсе не аллегорический голод. Это была настоящая физическая мука, острая, непрекращающаяся, берущая начало у основания шеи, разливающаяся по плечам и доходящая до кончиков пальцев.
Мои руки нестерпимо зудели. Едва заметная, но непрерывная дрожь овладела запястьями, будто мышцы и сухожилия вопили от голода, требуя веса оружия, рукоятки охотничьего ножа или звука кости, разлетающейся при ударе о сталь.
Я мерила шагами гостиную, босые ноги скользили по ледяному кафелю, и смотрела, как проливной дождь барабанит по массивным панорамным окнам дома.
Лес снаружи превратился в океан темной листвы и искаженных силуэтов. Мое охотничье угодье.
Раньше я вглядывалась в эти деревья, испытывая агонию зверя в клетке, молящего о свободе. Теперь же я ощущала ярость льва за решеткой, следящего за газелями, резвящимися по ту сторону вольера.
Высокотехнологичное жилище моего мужа, с его множеством тройных замков и камер наблюдения, больше не было моим донжоном.
Оно превратилось в подобие зоопарка, и моя проклятая клетка стремительно сжималась.
— Катарина.
Я резко остановилась, вонзив ногти в ладони с такой яростью, что они грозили прорвать кожу. Медленно повернула голову на звук голоса.
Аугусто стоял в проеме между гостиной и кухней.
На нем были черные, как смоль, брюки от костюма и угольно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими жилистые предплечья, покрытые тонкими темными волосами.
На лице читались следы трехдневной щетины.
Ему не нужно было спрашивать о моем состоянии. Он знал. Он читал мое тело, как открытую книгу, написанную на его родном языке.