Чтение онлайн

В приёмный зал вошёл без панталон

А. К. Толстой

Моридун, мансио «Голова Грифона».

По другую сторону пыльного, но помпезно расшитого полога беседовали те, кому скромность приличествовала уже по самому их сану.

Монах-бритт, худой, да плечистый, перетянутый вервием что повешенная для копчения колбаса — где надо и где не надо, зацепился языками с ещё одним иноземцем — на

сей раз аж из далёкой Сирии. Отреагировал на печально-сочувственное: «Так преходит мирская слава». Смуглый, невысокий, с чуть вздутым животом — от избытка постной пищи, а не от обжорства, сириец явно был слегка напуган скорой немилостью влиятельной дамы.

— Вот и не надо нам иноземцев, которые будут учить нас как в Бога веровать, — заметил бритт. — Мало нам было ирландцев, у которых что ни монастырь, то новый устав и все друг друга считают проклятыми и подлежащими геенне огненной, мало римлян, что тыкают нам в лицо тем, что мы, видишь ли, родина Пелагия. Будто Италия или Африка не порождали ересей! Так теперь припёрлись ещё и вы.

Сириец пожал плечами — и тут же нервно поправил некогда роскошное, но теперь изрядно потёртое одеяние.

— Мы просто смиренно ищем места под новую обитель, не желая жить под агарянами.

— Так вы говорите теперь, пока без места. А дай вам землю, да дай вам людей в такие клиенты, что раб дышит вольней, сразу правителей поучать возьмётесь.

К спорящей братии быстрыми шагами подошёл представитель римской миссии. Тот самый брат Марк, которого приор прислал извиняться! Настроение у него было сумрачное: кому нравится публично каяться? Лучше, конечно, на приёме у великолепной, чем на площади перед храмом, перед небольшой свитой и понимающими людьми, чем перед смакующей унижение толпой, но всё равно же на душе мерзко, словно подошёл ты к большой грязной луже в коей плещутся свиньи, и теперь должен возлечь меж ними, обдаться грязью и хрюкать.

Марк оглядел бритта и сирийца и содрогнулся. Что толпа местных полуязычников? Простые души, кои можно спасти увещеванием да проповедью. Зато как возрадуются эти вот, слушая смиренное уничижение слуги Святого престола, пусть и не из первых. Разум искал выхода из западни — и нашёл. Память подсказала! Брат Марк выбрал такой слащавый тон, что самого слегка перекосило, и обратился к сирийцу:

— Отче, а это не вас о прошлом годе грубые пунийцы вышибли из славной митрополии Карфагена за упорствование в монофизитской ереси? И даже императорский рескрипт о вспомоществовании не помог?

Щека сирийца дёрнулась, будто Марк ему пощёчину влепил.

— Томос царя Константа запрещает споры о количестве природ и воль во Христе! — возопил он. — И мы добрые христиане, которые…

— Побивают палками и камнями сторонников истинной веры, а потом отворяют ворота городов агарянам и филистимлянам?

— Не верных, но злых диафизитов, ослушников воли вечного августа!

Брат Марк ткнул бритта локтем в бок.

— Слыхал, брат? Вас они, стало быть, тоже намерены забивать до смерти. Вы-то не только во две воли господа нашего веруете, так ещё и тихонько переписываете труды богомерзкого Пелагия, вместо того, чтобы

все их сжечь.

— Оппонента надо знать, — возразил бритт. — Иначе спорить выйдет только вот как они: дубьём да каменьем.

Марк вздохнул.

— Оно так, только ваши же, начитавшись Пелагия, смеют отрицать предопределение душ человеческих Господом нашим ко спасению.

— Не ко спасению. Только к падению и ко аду. Не может всеблагой Господь обрекать людей на зло.

— Не Господь это делает, но сами они!

— Тогда при чём здесь предопределение?

— Потому что Господь предзнает, что они выберут своею волей!

— И ничего не делает, дабы спасти их? Не верю, ибо не может Господь попускать такого зла!

— Смотри. Блаженный Августин это объясняет так…

— Зло не может быть объясняемо, только осуждаемо и искореняемо, или терпимо до поры!

— Ну какое же тут зло? Просто есть те, кто спасутся, и есть те, кто нет. Я, как добрый христианин, вероятно, предопределён спастись…

— Да какой ты христианин?! Ты августинианин!

За пыльным пологом, отвлекая сидящую в курульном кресле сиду от очередного посетителя, бледная Эйлет доложила о переходе монашеских споров в рукоприкладство и мордобитие. Та лишь покачала головой с материнской укоризной и попросила кружечку яблочного отвара — промочить горло.

Анна не могла не попросить и себе одну.

Если монофизиты дерутся с диафизитами, а пелагиане с августинианами, то им, древней богине да колдунье, пусть крещёным и искренне верующим, можно спокойно смаковать яблочный отвар.

Большинство посетителей было, увы, скучными и предсказуемыми. Споры, склоки, желание денег, на которые Немайн оказалась неожиданно прижимиста — а ведь её сочли было сидой-транжирой, и просьбы визитёров из разных комнат зачастую отличались только размером сумм, которые они считали допустимым попросить и реальным получить.

Впрочем, были и действительно полезные люди.

От коллегии ткачей, точней, ткачих — мужчин туда не допускали со времён, когда коллегия была императорским гинекеем — забежала девица с медным колечком на пальце — медном-то медном, да среди меди играл тонкой резьбой камеи голубой халцедон. Не слишком богата, не глава коллегии, но мастерица уважаемая. Если вспомнить, что глава носит дитя на последнем месяце, так никого лучше ткачихи и прислать не могли.

Наряд ткачихи был слишком ярок для всадницы, но почтенной гражданке подходил ещё как. Анна разом почувствовала родственную душу, что умела показать себя такой, какой хочется, не потеряв и капли достоинства. Ткачихе явно хотелось показать искусство и умение — вот и переливалась всеми оттенками, как осенний лес на закате. Голову венчало то, что могло бы быть скромным греческим узлом, будь оно подвязано платком, или одной скромной лентой — только лент было множество, словно ткачиха решила носить в волосах коллекцию образцов.