Монумент
Шрифт:
Когда-то давно Рендейж был законопослушным и верным служителем Церкви. Он поздно принял посвящение, лишь в пятьдесят пять лет поступив в семинарию в Бренсигейте. Три года спустя он вышел оттуда, облаченный в синие одежды священнослужителя и с треугольным медальоном на груди. Это было четверть века назад, и с тех пор многое переменилось.
В первые годы своего служения Рендейж не видел противоречий между Церковью и учением Четверых. Он был уверен, что церковные законы и церемониал исходят от Пилигримов и сами Четверо сформулировали те правила, которыми руководствуется правительство
Однажды он узнал о юной девушке, практиковавшей магию. Она занималась целительством, применяя свои таланты для излечения ран и болезней. Рендейж немедля приказал арестовать ее и передал в руки стражей. Целительницу ждала незавидная судьба: ее должны были перевезти в Соритерат и казнить на Дубе Кары, но Рендейжа это не волновало. Она пошла против церковного закона, и значит, ее следовало наказать. Его не смущало ни то, что юной колдунье едва сровнялось пятнадцать, ни то, что она никому не причинила зла. Не тронули его и мольбы несчастной матери, которая плакала и валялась у него в ногах, прося пощадить девочку. Рендейж послал на Дуб многих людей. Целительница ничем не отличалась от всех прочих.
Несколько недель спустя Рендейж отправился в Соритерат. Он должен был посетить Эскларион Сакрос и получить новое назначение: Благие Магистры оценили его таланты и перевели из маленькой деревенской церквушки в собор Грантавена. Направляясь в Сакрос, Рендейж шел пешком по Храмовой площади. Впервые в жизни он собственными глазами увидел Дуб Кары. Издалека он показался обычным деревом – разве что рос не в лесу, а на городской площади. Однако, приблизившись, Рендейж увидел головы, приколоченные к ветвям. Головы тех, кто был повинен в богопротивных преступлениях. Богохульники, отступники, еретики… и колдуны.
На одной из ветвей Рендейж увидел голову юной колдуньи. Он был удивлен тем, что она оказалась на Дубе только сейчас. Рендейж полагал, что в случае подобных преступлений суд вершится быстро. Однако она была здесь – голубоглазая светловолосая девчушка, которую он самолично передал в руки стражей… Священник долго рассматривал голову – бледную кожу, широко распахнутые мертвые глаза, кровь, запекшуюся на обрубке шеи, и блестящую шляпку гвоздя между бровей… Голова, висевшая на ветке, свидетельствовала о справедливости. Она олицетворяла смысл существования Дуба Кары. Он был последним пристанищем грешников. Их безжизненные глаза смотрели на Сакрос – сердце Церкви Пилигримов. Казалось правильным даже то, что эти глаза выклюют вороны и всласть попируют на мертвой плоти.
Рендейж смотрел на целительницу и ощущал мрачное удовлетворение. Справедливость восторжествовала – и в этом есть его, Рендейжа, заслуга. Он действовал как предписывала Церковь. Он был священником без изъяна…
Правда, подобные казни нарушали завет Четверых. Пилигримы проповедовали сочувствие и сострадание. Именно они были теми семенами, из которых росло их учение. Однако в тот миг это не приходило Рендейжу в голову.
Он принял назначение Магистров и перебрался в собор Грантавена, однако мысли о девушке не покидали его. В конце концов Рендейж начал ее жалеть. Он со стыдом вспоминал, как передал ее в руки стражей – и ничто не шевельнулось в душе. Как цинично и жестоко прогнал он от себя рыдающую мать… Рендейж понял, что был чересчур предан Церкви. И за этой преданностью он позабыл Четверых.
В голову ему начали приходить крамольные мысли. Церковь Пилигримов со своими жестокими расправами – Дубом Кары, клетками, виселицами, пытками – сама давно уже отвратилась от Четверых. Однако Рендейж не сложил с себя сан. Вместо этого решил сделаться воистину праведным священником. Священником, служащим Четверым, а не земному начальству, прикрывшемуся их именем.
Так начался его бунт. Теперь Рендейжу даже нравилось выискивать противоречия между требованиями Церкви и учением Четверых. Он, разумеется, всегда действовал сообразно последнему – и оттого чувствовал себя неимоверно добродетельным и праведным…
Теперь же Рендейж вновь усомнился. Правильно ли он поступил, защитив Балласа? Да, он следовал учению Пилигримов но Баллас мог уничтожить Церковь… Рендейж не знал, каким образом, – как не знал и то, действительно ли Балласу это по силам. Но если да – что станется тогда с заветами Четверых?
Несмотря на все свои огрехи, Церковь поддерживала огонь Четверых. Без нее люди быстро позабыли бы Пилигримов и их учение. И если она исчезнет…
«Что, если я совершил величайшее из зол? – Рендейж похолодел. – Что, если я вынул камень из фундамента Церкви и теперь все строение готово обрушиться?..»
Над головой грохотали шаги. Толпа уже ворвалась в молельный зал. Рендейж заглянул в темные глазницы черепа Кадариса. На миг показалось, что они не пусты. Померещился блеск живых глаз – светло-зеленых и удивительно спокойных. А потом вернулась тьма.
– Веди меня, Кадарис, – прошептал Рендейж.
Он поднялся по ступеням и вошел в молельный зал. Здесь собралось множество людей. Они возбужденно переговаривались, однако, едва появился Рендейж, в зале повисла звенящая тишина. Казалось, люди заколебались. Возможно, они собирались убить его, но теперь стояли в нерешительности. Ведь Рендейж все еще был священником и по-прежнему носил синие одежды и медальон Скаррендестина…
– Где грешник, отец? – спросил человек, стоявший впереди. – Отдай его нам.
– Его здесь нет, – отвечал Рендейж.
– Его видели, – настаивал человек. – Он заходил сюда – совсем недавно.
– Надо было смотреть повнимательнее, – сказал Рендейж. – Тогда бы увидели и то, как он выходил. Обыщите собор, если желаете. Его здесь нет.
Мужчина сжал зубы.
– Ты укрывал преступника, отец Рендейж.
– Это был мой долг, заповеданный Четверыми…
– Твой долг был убить его! Или ты не читал Эдикта об Уничтожении? – Предводитель толпы наступал на Рендейжа. – Куда он пошел? Когда вернется?