Монумент
Шрифт:
Лективины создали множество цивисов, и те использовались отнюдь не только во время войны. С помощью этих артефактов лективины просили совета у своих предков. Общались с древними правителями, философами, инженерами… И магами. Любой простой лективин знает о прошлом больше, чем лучший из наших историков.
И возможно, именно поэтому Церковь желает твоей смерти. Думаю, Магистры полагают, что ты использовал цивис и узнал из него что-то опасное…
– Вот дерьмо, – пробормотал Баллас. – Я же не маг. Я не мог знать, как работает этот… монумент.
– Очень
Во второй раз за этот день Баллас вспомнил сине-серебряный свет. Да, на сей раз это определенно было воспоминанием – а не игрой воображения. Он задумался, пытаясь восстановить в памяти детали, заглянуть за этот свет… Тщетно… Рендейж внимательно смотрел на него.
– Кажется, ты что-то припоминаешь, – заметил он.
– Пытался, – сказал Баллас. – Но ничего не выходит.
– Ничего странного. Тот, кто использует монумент, заглядывает в Лес Элтерин. Это владение духов, обиталище мертвых. Наш мозг может восстановить лишь события материального мира. Память живых не приспособлена для проникновения за пределы бытия…
– Тогда какая же польза была от этого монумента лективинским генералам? Если они все равно все забывали?
Рендейж вздохнул.
– Каталог… – он тронул книгу, – ничего об этом не говорит. И я не эксперт по магическим артефактам. Ясно одно: Церковь боится тебя, Баллас.
– Бессмыслица какая-то. Я не угрожаю ее власти. Я хочу всего лишь покинуть Друин – а не уничтожить его.
Священник покачал головой.
– Неизвестно, как «монумент» действует на людей. Возможно, Церковь знает об этом больше, чем я. И не исключено…
В дверях комнаты возник Люджен Краск.
– Ну? Долго еще ждать? – грубовато спросил он. – Мы давно готовы.
Рендейж вздрогнул.
– Да-да, сейчас.
И, дождавшись, когда Краск уйдет, он прибавил:
– Не совершил ли я чудовищную ошибку? Возможно, мне не следовало вам помогать…
Балласу подумалось, Что священник произнес вслух слова, которые намеревался сказать лишь про себя. И все же он ответил:
– Молись, чтобы я попал в Белтирран. Уж оттуда я никогда не потревожу Друин…
Он встал и направился в двери, но голос Рендейжа остановил его на пороге.
– Постой. Еще один вопрос.
Баллас хотел исчезнуть как можно скорее. Каждая секунда промедления означала, что стражи подбираются все ближе. Ученик архивариуса наверняка рассказал им о намерении Балласа покинуть город через канализацию. Они уже ищут вторую карту, желая понять, где вход в подземелье. И где выход… Но в голосе Рендейжа слышалось неподдельное отчаяние – и Баллас задержался в дверях.
– Ну?
– Ты сказал, что смерть на Дубе Кары ужасна. Это так. Человек и впрямь испытывает подобные страдания? Ты
Баллас не ответил – он лишь кивнул головой. Рендейж издал сдавленный стон.
– Иди, – тихо сказал он.
Когда Баллас вернулся в соседнюю комнату, его спутники уже уходили. Краск помогал Элзефару подняться по лестнице – сам калека не сумел бы преодолеть высокие ступени. Баллас отобрал у Элзефара костыли, отшвырнул их в сторону и подхватил переписчика на руки, перекинув его через плечо, точно куль с мукой. Элзефар не протестовал.
Они поспешили вверх по лестнице, миновали молельный зал и выскочили на улицу. Баллас прошептал:
– Куда идти?
– На Сигнальной улице есть бордель, – отозвался Элзефар. – Ступай на северо-запад. Когда подойдем ближе, я поведу.
Послышались крики и топот множества ног. Нырнув в переулок, Баллас обернулся – и увидел, что перед собором собирается толпа. Кто-то постучал в дверь рукоятью кинжала.
– Открывай, Рендейж! Мы знаем отвоем госте… Преступник у тебя! Мы требуем впустить нас!
Предводитель толпы ткнулся в двери собора – и они распахнулись без малейшего сопротивления. Люди вбежали внутрь, и Баллас понял, что он ошибся. Ученик архивариуса не побежал к стражам. Он рассказал обо всем первому же встречному. Ополченцу. Или простому горожанину. И озлобленная толпа собралась тотчас же…
– Они убьют его, – едва слышно выговорила Эреш. – Они увидят, что нас там нет, – и разорвут его на куски.
Баллас упрямо нагнул голову и заспешил на север, к Сигнальной улице.
Громкий стук сотрясал двери собора. Отец Рендейж поднял голову. На улице слышались выкрики. Камень и прочное дерево двери скрадывали слова, но он уловил настроение толпы – ярость и ненависть.
– Они здесь, – сказал Рендейж самому себе. Он и не ожидал, что удастся избежать расправы. Рано или поздно кто-нибудь должен был узнать, что он скрывал преступника. Прятал его, продлевая тем самым голод в Грантавене и страдания горожан.
Рендейж глянул на череп Кадариса.
– Скажи, каково это – стать мучеником? Я следовал учению Четверых. Я помогал людям в нужде и горе. Я выполнял свои обеты… Но не подвергли я опасности Церковь Пилигримов? Я спас человека, который, возможно, угрожает ей. – Священник понизил голос. – Какой абсурд! Выполняя заветы Четверых, человек может разрушить основы Церкви…
Рендейж не знал, какую опасность являет собой Баллас, но допускал, что его следовало отдать на растерзание толпы. Он тронул кончиками пальцев череп Кадариса.
– Я зашел слишком далеко…
Он вел себя безрассудно. И вдобавок к тому – теперь Рендейж понял это с ужасающей отчетливостью, – спасая преступника, он пекся не о нем и не об учении Четверых, а в первую очередь о себе самом. Он занимался самолюбованием и радовался как ребенок, идя наперекор всемогущей Церкви Пилигримов. Спасение Балласа было актом неповиновения. А вдобавок Рендейжу было приятно сознавать, что он сумел подложить свинью Благим Магистрам.