Монастырь
Шрифт:
За стеной через каждую сотню стридов стояли деревянные башни, и в их числе, по обе стороны городских ворот – две самые большие, все в лесах, со стражниками, которые, побросав свои алебарды и перевалившись через заграждения, с интересом, а кто и посмеиваясь, смотрели вниз.
Ворот как таковых не имелось, только столбы, совсем недавно сложенные из белого камня; между ними целая армия рабочих, потных и отчаянно матерившихся, устанавливала гигантские створки.
Пройти через ворота, пока там копошился весь этот люд, не было никакой возможности. Да никого, собственно, и не пускали: одну створку только что подтащили
Элла остановился перед входом в толпе зевак, мысленно посетовав на задержку: кроме этих ворот, называемых Ремесленными, в город вели еще двое других, но до них было довольно далеко и, кроме того, Элле требовалось попасть именно в этот квартал. Ему, и еще немаленькой толпе народа, желавшего успеть домой до захода солнца. Перед воротами сгрудилось не меньше двух дюжин телег, пустых или со всяким скарбом, отовсюду доносился человеческий говор, смешиваясь в дикую какофонию с руганью, смехом, блеяньем коз и поросячьим хрюканьем.
Дело все не ладилось. То ли не хватало сил тех рабочих, что тянули за веревки, то ли из-за несогласованности их действий с теми, кто подталкивал створку брусьями, гигантская дверь никак не желала вставать на место. Несколько мастеров цеха плотников носились вправо и влево, надрывая глотки и стараясь переорать толпу.
Наконец Элла решил, что стоит отложить свой визит к нужному человеку до завтра и, дернув за поводья, принялся пробираться обратно.
– Держи!
– Назад все!!!
– Берегись!!!
Деревянный треск и дикие вопли заставили его обернуться. Пара брусьев внезапно переломилась, и дверь начала медленно заваливаться вбок, прямо в его сторону.
– Проклятье… – выругался Элла и с силой всадил пятки в бока жеребцу. Заржав, конь встал на дыбы и ринулся через завывающую толпу. Вокруг стоял немыслимый ор. Кто-то ударил Эллу по спине дубинкой, кто-то другой попытался схватить лошадь за узду. Со страшным скрипом дверь рухнула, придавив одну из телег, и упав в ладони от того места, где он стоял мгновение назад. Облако пыли повисло в воздухе.
Вместе с конем Элла завалился на бок, едва успев выдернуть ноги из стремян.
– Сволочь! – вопили вокруг. – Мерзавец… прямо по головам…
С плеч сорвали плащ, а из глаз Эллы посыпались искры – его крепко огрели по голове палкой.
– А ну, назад… – зарычал он, выхватив кинжал. Ему так и не дали подняться с колен.
– Бей богатея…
Не глядя, Элла ткнул лезвием. Кто-то охнул, но в то же мгновение толпа подалась в стороны.
– Назад! Назад! Взять его!
Перед Эллой возникли трое солдат.
– Встать! Кинжал брось! – Голос принадлежал одному из них, невысокому крепкому человеку со значком начальника стражи на груди.
Элла поднялся на ноги, хмуро глянув ему в лицо. Тот внезапно смешался.
– Ваша милость… сир… – Стражник огляделся вокруг, грозно рыкнув: – А ну, назад, я сказал… Грей! Лорк! Вон того взять! И этого, с дубиной…
Элла махнул рукой.
– Не надо… пусть катятся
Тут же рядом возник взъерошенный Глойн, ведя лошадь под уздцы. Элла мельком глянул на него – цел, вроде, – и, чуть прихрамывая, направился вслед за начальником стражи. Двое солдат шли по бокам от него, распихивая толпу древками копий. Они обошли рухнувшую дверь, возле которой копошились несколько человек. Кто-то громко стонал: по всей видимости, дело не обошлось раздавленной телегой.
Пройдя под сводами ворот, Элла остановился, тяжко вздохнув. День что-то с утра не заладился. Левое плечо, которым он сильно ударился о землю во время падения с лошади, жутко болело, да так, что Элла едва мог пошевелить рукой. А он был левшой.
– Как зовут? – спросил он стражника. Тот поклонился.
– Гвор, сир. Сын Ифора, из Байдорна.
– Возьми. – Элла протянул ему серебряный дарн. В кошеле звенели монеты и помельче, но Элле неохота было копаться. – Выпей за мое здоровье.
– Непременно, сир. Благодарствую. Мои люди проводят вас.
– Не нужно.
Кивнув на прощанье, Элла забрался на коня и не торопясь направился вглубь Ремесленного квартала. Глойн шел рядом.
Гвор склонился, согнувшись чуть не пополам, но, как только фигура принца скрылась в переулке, стремительно выпрямился.
– Лорк! – рявкнул он. – Пебина ко мне, быстро…
* * *
Улица Лекарей была пустынна и темна.
На самом деле она была не единственная: под таким названием знали целую паутину улочек и переулков: кривых, переплетавшихся между собой, иногда настолько узких, что можно достать до стен, вытянув руки в стороны; улиц, поднимавшихся наверх и спускавшихся вниз, с каменными мешками, куда никогда не заглядывало солнце, и бесконечными темными тоннелями, что образовывались смыкавшимися верхними этажами домов.
Изначально этот квартал стоял в отдалении от столицы: кровь и болезни считались грязным делом, и городские власти не желали терпеть у себя под боком рассадник заразы. Кроме того, здесь жили бальзамировщики, и над улицей постоянно висел тяжеловатый дух сулемы и всяких масел. Лонхенбург, однако, рос не по дням, а по часам, проглатывая один за другим любые удобные для строительства клочки земли, и в скором времени улица Лекарей оказалась в границах огромного и неухоженного ремесленного поселения. Одной стороной она соседствовала с чистенькими кварталами старших цехов, а другой – с городскими трущобами и Красными Домами, обитательницы которых составляли постоянную клиентуру врачей.
Южный конец улицы выводил на обрывистый берег Тэлейт, вкривь и вкось застроенный бедняцкими хижинами, нависавшими над водой. Элла никогда там не бывал, лишь видел это место с реки – с брошенными дырявыми лодками, кучами всякого хлама и горами гниющего мусора, среди которого, как поговаривали, время от времени находили не только издохших собак и кошек.
Элла остановился.
– Жди здесь, – сказал он, спешившись и сунув уздечку в руки Глойну.
Грязь здесь царила непролазная, и лишь по осени, перед началом дождей, местные жители устилали дорогу хворостом. Со временем ветки покрывались новым слоем земли, и уровень улицы год от года повышался, утапливая вглубь первые этажи домов.