Людвиг
Шрифт:
Дизельное пыхтение вдруг как ножом обрезало, и в тишине стало слышно робкое поквакивание лягушек, шелест листьев, приближающееся зудение комариного писка у самого лица, но громче других был звук железа, трущегося о железо… нетерпеливое пощелкивание. Едва слышное погромыхивание и скрежет ключа в скважине звучали теперь, кажется, на весь город, так что Мария еле удерживалась, чтоб не броситься бежать отсюда, пока не поздно.
Вдруг все там смолкло, и она увидела, что немец большими шагами идет к ней обратно по ярко освещенному лугу.
Тяжело дыша от злобы, он тыкал ей в руку ключ, непрерывно ругаясь по-немецки:
— Свиная
Она толкнула немца в плечо, заставляя обернуться. Показала пальцем. Он оборвал ругательства на полуслове.
Появившись из-за угла, обходя здание церкви, шли пятеро фашистских солдат, нет, не солдат, а полевых жандармов, их легко было узнать по блестящим нагрудным бляхам. Фельджандармы! Этих и солдаты ненавидели и боялись.
Мария со своим фрицем стояли, не шевелясь, в жиденькой, пятнистой тени, отступя всего четыре-пять шагов от открытого места. Не дыша, боясь шума собственного дыхания и гула стучащих сердец.
Жандармы, оглядываясь по сторонам, прошагали молча, негромко ступая мимо церкви, и вышли в улицу, все так же неторопливо поглядывая по сторонам.
Мария рванулась с места, но солдат поймал ее за руку, дернул назад, удержал:
— Гуляйт. Гуляйт!
Она пошла неторопливо, насильно удерживая шаг, хотя внутри у нее точно котел перекипал, готовый взорваться от невыносимого давления, толкая ее бежать.
У пастора опять пришлось зажигать свет и снова пересматривать ключи. Пастор долго, удивленно и вдумчиво разглядывал ключ, покачивая его на ладони, потом протянул руку и мягким, нежным движением, будто выпуская пойманную рыбку на свободу, выронил его в помойное ведро.
— Вы взяли вовсе не тот ключ, бедная женщина, совсем не тот.
Как будто она не переспрашивала его пять раз — тот или не тот, как будто не он сам вручил его ей, этот никчемный ключ.
— Да вы можете найти или нет? — с отчаянием, стараясь пробиться сквозь его горестную, раскаянную отчужденность, воскликнула Мария, раскладывая перед ним на столе ключи. — Да опомнитесь вы! Ключ! Ключ! От двери. От малой двери!..
Он указал торжественно и поучительно на помойное ведро:
— Это и есть ключ! Да, он тридцать лет исправно отпирал ту дверь. Но больше он ее не отпирает, это правда. Это и есть суровая истина. Пришлось поставить новый замок. А к новому замку нужен новый ключ. Изменились времена, а с ними…
— Вот мучение! Господи!.. Вернитесь вы с облаков сюда, в кухню!
— Да, да… Вы правы… на кухню! — Опомнившись, он вдруг быстро выхватил и подал почти новый, светлый ключ.
И все говорил еще что-то про ключи старые, которые становятся негодными для замков новых, но она уже не слушала.
Она взяла сиреневую ветку, забытую на столе. Выбирая переулки поглуше, потемней, пошла туда, куда ей меньше всего на свете хотелось идти и куда ее заставляло спешить, и тянуло, и звало нечто стоявшее выше ее желания и нежелания, ее страха и любви к дочери.
Измученный долгим ожиданием солдат с каким-то остервенением нетерпения вырвал у нее ключ и, забывая о всех своих прежних предосторожностях, напрямик пошел по открытому месту и с ходу торопливо ткнул ключом в скважину.
Мария, не зная, что делать, подождала минуту, пошла за ним следом и вдруг увидела, что
— Ходите… быстро… — повелительно сказал солдат, подталкивая Марию вперед. — Меня… мне… не будет верить… Скажите этим: надо разный сторона ходить, не надо большой компания вместе!
Он всунул ей в руку коробку спичек и отступил в сторону… потом пошел опять под деревья, в тень.
Темнота в церкви затаенно дышала, молчала — там давно слышали, как кто-то копался у замка, и все чего-то ждали.
Мария чувствовала людей, стоящих совсем близко, рядом с ней.
Она совсем не приготовилась к тому, что надо будет делать дальше. Кажется, она думала: вот откроют дверь, и люди, освобожденные, бросятся бежать.
А они дышали, таились, молчали и ждали. Тогда она чиркнула спичку и подняла ее так, чтоб осветить свое лицо. Пускай они сами увидят ее и поймут, кто к ним вошел.
Из глубины мрака вокруг нее проступило несколько неподвижных, как маски, бледных лиц. Возникли и жили, пока синий колеблющийся огонек полз от головки до обжигающего пальцы кончика по тоненькой спичечной палочке, и утонули в черноте, как только он потух.
— Люди, — неуверенно сказала Мария в темноту, обращаясь к тем, кто стоял с ней рядом, — вы можете уходить. Дверь открыта. Уходите, не теряйте времени. У вас нет надежды. Только уходите!.. Вы мне не верите? — Она чиркнула спичку, опять осветила себе лицо, чтоб всем было видно, но, так как никто не двигался, умоляюще продолжала: — Если вы останетесь здесь — у вас нет надежды, никакой надежды нет, а тут рядом начинается лес, вы можете уйти. В разные стороны надо уходить!
Никто не шевелился. Она чиркала спичку за спичкой и говорила женщинам, что крестьяне примут и укроют их детей, что мужчины могут уйти далеко и их не догонят…
Они слушали и молчали, не двигаясь с места. В отдаленном углу вдруг затлел, замигал и разгорелся огонек свечи в высоком подсвечнике. Темнота вокруг неясно посерела, и Мария увидела, как встают лежавшие или сидевшие на полу. Лиц, обращенных к ней, делалось все больше, но никто не двигался с места.
Мария повторяла им одно и то же, что у них нет надежды, с отчаянием, почти с ненавистью чувствуя, что их удерживает, приковывает, парализует, лишает воли именно надежда. Лишенная смысла, нерассуждающая, тупая, безвольная надежда, что за их безропотное повиновение их где-то в конце концов помилуют, отпустят, может быть, не всех добьют, хотя они уже видели и знали, что добивают именно всех. Всех, но ведь пока что не их?.. И они стояли, не смея толкнуться в эту непреодолимую стену, которая существовала только в их сознании: несокрушимую каменную стену, которую можно проткнуть пальцем, как мокрую бумагу, если перестать в нее верить.
Очень тихий, со злорадной какой-то хитрецой голос проговорил:
— Это они решили с нами покончить при попытке к бегству! Мария обернулась на голос. Ее всю трясло от злого бессилия.
— Ну так ты сиди здесь и не выходи! Оставайся и дожидайся здесь. Сиди, умник!.. Да неужто среди вас нет ни одного разумного человека, кто соображать способен! Вам дверь открыли! Дверь открыта, сумасшедшие вы! И вы боитесь уйти! На что вы надеетесь? У вас же нет надежды! Никакой!.. — Горло у нее сдавило рыданием отчаяния, обиды и бессилия. — Идиоты несчастные, вы тут сдохнуть хотите от трусости!.. Ну и черт с вами, пропадайте, раз никого нет, кто…