Людвиг
Шрифт:
Долговязый солдат переступил порог, прикрыл за собой дверь. Все тот же проклятый Людвиг… Опять он.
— Спит, как глухая, ничего не слышит, — сварливо говорила Манька.
Марии показалось в первую минуту, что уже утро. Или уже другая ночь, раз опять луна? Она совсем утеряла ощущение времени, не сразу вспомнила, кто она. Где? Как сюда солдат вошел? Манька ему дверь отперла?
— Ну-ун, ничего нет? — тихо спросил солдат. — Может быт? Может быт, нет? А?
— Нет. Откуда у меня может быть? Я же сказала.
— Зоо?.. — протянул
— Означает капут? Этот публикуй, так? Ведь это люди там! Означает капут.
— Да куда же они денутся, если даже выйдут?
— Аха! Может быт, да?
— Я попробую… Я ничего не знаю. Может быть.
Может быт, это хорошо. Заладил свое «может быт», точно весь русский язык в него втиснул.
Он подал ей отломанную тяжелую ветку цветущей сирени.
— Вы не быстро гулять, цветочек нюхать. Так?.. Я тоже само гулять буду… Немножко так… — Он как бы отодвинул себя к сторонке, рукой показывая, как это он будет «гулять».
Мария торопливо оправила платье, повязала платок, отобрала у Маньки гнущуюся от тяжести гроздей сиреневую ветку, которую та обнюхивала с разных сторон.
— Сиди тихо, — строго сказала, стараясь даже не смотреть на дочку, и запнулась. — А тот ваш, другой?.. С такой… — Она показала тяжелый, похожий на бороду подбородок. — Того нет? Он не увидит?.. — Солдат сразу понял и отрицательно помотал головой. Наверное, и сам его в уме держал и боялся.
Они вышли разными калитками. Мария чувствовала, не оглядываясь, что немец идет за ней в отдалении, не теряя из виду.
Вдалеке на шоссе урчали проезжавшие машины. Пронесся, все заглушая, истошный, прерывистый рев коровы, кого-то зовущей на помощь, и тишина, когда он оборвался, была еще страшней.
Сирень, облитая лунным светом, пахла тоской, тревогой и страхом. Мария шла неосвещенной, темной стороной улочки, но и тут, рядом, сирень, дождавшись прохлады, источала запах, от которого становилось душно.
Не стучась, она отворила дверь, прошла через кухню. Пастор лежал на узком, не для лежания, маленьком диванчике, но, когда она входила, он, услышав ее шаги, поднялся и сел. Узнав Марию, он даже вскочил на ноги.
— Это вы? Слава богу, вы пришли, скорее говорите, что надо сделать, я иду, я готов. «Опять он готов!»
— Высказали… — начала Мария.
— Я ничего не говорил, — перебил он. — Вы здесь говорили с мертвым человеком… Я только что вернулся. Издалека. Там плачут дети. Они плачут, и кашляют, и тихонько жалуются… Я был в темнице, и вы посетили меня! Нет, не посетили! Это про меня! Это я не посетил. Я сидел и готовил самого себя… Идемте.
— Вы не в себе, — сказала Мария. — Вы только ключ мне, а вам никуда не надо.
— Нет-нет! Не отговаривайте. Я пойду: они в тюрьме, а я!..
— Где у вас ключ?
Ключи, целая связка разных, звенящих в руках, как колокольчики, ключей висела на гвоздике за книжным шкафом…
Он так и собрался, звеня всей связкой,
Она стала ему объяснять властно, требовательно, нетерпеливо, что нужен всего-навсего один-единственный ключ, но чтоб он был именно тот, от маленькой двери в ризницу с тыльной стороны церкви. Он бессмысленно перебирал ключи, пальцы не слушались, и он плохо понимал, что ищет.
Мария потащила его на кухню, он шел послушно, спотыкаясь о пороги. На кухне пришлось зажечь лампочку — с улицы могли увидеть свет сквозь ветки, но думать было уже некогда.
Все ключи, стащив с кольца, Мария разложила на столе, и он узнал наконец свой ключ.
Пять раз она переспросила, заглядывая в глаза, тот ли.
Глаза стали у него осмысленные, можно было поверить — тот.
Она зажала ключ в руке и потушила лампу.
— Мы идем вместе!
— Вы все испортите, сидите тут, — строго сказала Мария.
— Пожалуйста, можно я пойду с вами, — умолял он, искренне и беспомощно, по-детски. — Не оставляйте меня.
— Сидите! — сказала Мария, даже не удивляясь, почему это она так разговаривает и почему он слушается.
Но он все-таки потащился за ней до самой калитки. Ему очень нужно было идти, он хотел идти, а без нее не знал, что делать, этот всю жизнь учивший и наставлявший со своего высока пастырь растерянно искал чьей-нибудь руки, которая повела бы его куда нужно.
Солдат прохаживался в ожидании в самом конце переулка. Услышав ее шаги, он быстро обернулся и пошел далеко впереди, показывая дорогу. Так они, не выходя на площадь, обогнули ее кругом и вошли в тень первых редких деревьев городского сада, где-то за городом переходившего в перелесок и в настоящий лес.
Черпая тень от церкви покрывала открытую площадку, где среди низких кустов рядами лежали длинные серые каменные плиты рыцарских надгробий.
За четкой границей чернильно-черной тени лежала широкая, светлая, как днем, полоса луга, поросшего обесцвеченной от лунного света травой.
Минуту они постояли, чутко прислушиваясь, чего-то выжидая или просто не решаясь. Солдат взял ее за запястье, поднял руку и оттолкнул, с досадой цокнув языком. Ветки сирени не было, она где-то ее потеряла.
Мария разжала и протянула ему другую ладонь, с ключом. Ладонь была мокрой, с такой силой она всю дорогу сжимала в ней ключ.
Солдат взял ключ и опять не двинулся с места.
Возник и стал нарастать, приближаясь, звук тяжело пыхающего дизельного мотора. Солдат с усилием оторвал свою руку от березового стволика, в который она будто сама собой вцепилась, оттолкнулся и, как в холодную воду, шагнул на залитый светом луг.
Он шел очень медленно, переправляясь через эту полосу света, и, добравшись до края тени, как до берега, подбежал к сводчатой нише с дверью, нагнулся, припал к ней и замер надолго.