Чтение онлайн

— Совсем маленький двер другая сторон, тихо открывать маленький такой двер, можно люди ходить вег… куда-нибудь, ничего, можно.

— Их же все равно заметят и поймают. Или догонят и перестреляют.

— Может быт, да, может быт, нет! — без запинки выпалил намертво запомненную фразу. — Может быть, вы имеете это ключ?

— Откуда? Да нет же у меня ключа, — правду сказала Мария, чувствуя, что звучит это неправдой, потому что думает она все время только о том, к чему тот клонит. — Маленькая дверь — вход в ризницу, никогда мне этого ключа не давали, он, наверное,

у сторожа… Вахтман? У него, может быть?

— У вахтман нет маленький ключ — только большой, — показал на пальцах, — два такой.

— Да, да, он мне всегда сам отпирал. Да, большие! А у меня нет никаких. И не давали мне никогда. Разве мне дадут?

— Нун, все порядки… Нет, дас ист нихт, — сказал немец, постоял минуту в раздумье и сказал «до свидание!».

— До свиданья, — сказала Манька и дернула его за палец. Проводив его глазами, пока не скрылся за воротами, Мария, стиснув зубы, простонала: «О господи! — упала лицом в подушку. — Убежать бы куда-нибудь отсюда, память потерять, провалиться бы…»

Удивительно, просто поверить трудно: опять пришло утро.

Мария шла на работу с одной надеждой, что церковь опустела, людей там уже нет, их угнали куда-то дальше, куда других угоняют, а с этим уж ничего поделать нельзя. С каким облегчением она стала бы, ползая на коленях, мыть пол в этой пустой церкви!…

Часовой прохаживался по-прежнему у ступенек входа, позевывая, ожидая смены. Широкие и тяжелые, как небольшие ворота, двери были наглухо замкнуты.

Мария растопила кипятильник и, как всегда, стала мыть полы в комендатуре, в прихожей, в коридоре и, переменив тряпку, мыла каменные ступени входа. В комнаты, в служебные помещения ее не допускали, там была своя уборщица.

Работая, она все время думала об одном и том же, мучилась, не решалась, потом решалась и тут же со страхом отшатывалась от своего решения.

Ничего еще не решив, она сполоснула руки, спустила рукава, завязала платок под подбородком, заправив под него растрепавшиеся волосы.

Вышла в переулок, свернула за угол и через заднюю калитку, мимо заросших грядок прошла по дорожке и постучала в дверь.

Никто не ответил, она вошла в пустую кухню пасторского дома, опять постучала, опять никто не ответил, и она нерешительно прошла дальше.

Пастор сидел в глубоком, прямом жестком кресле и смотрел, как она входит.

— Извините, — сказала Мария, здороваясь. — Я стучалась, но никто не отвечал.

— Да, я слышал. Так это вы?.. Наверное, вы хотели спросить насчет уборки? Церковь заперта. Это не ваша вина, если вы не будете убирать.

— И не ваша. Ведь вы тут сидите, — сказала Мария. Он посмотрел на нее с удивлением.

— Да, тут. Я уже не запираю дверей, вот все, что я могу сделать. Каждый должен умереть, не так ли, милая женщина?.. Я просто должен подождать своей очереди… Было время, я боялся одного — что в последнюю минуту все-таки испугаюсь. Теперь даже этого больше не боюсь.

Было видно, что он и вправду ничего не боится. Он очень похудел, этот прежде такой сытый, такой приветливо-деловитый пастор. Он твердо стоял на своем смиренном пути, даже

признал свои слабости перед уборщицей.

Он не был самодоволен. Но, как человек, спокойно уверенный в себе, своей правоте, он не мог быть недоволен собой, и это взбесило Марию.

— А за других вы тоже не боитесь? — от напора душившей ее злобы кротким голосом спросила она. — За тех, кто в церкви заперт?..

— Я молюсь за них… Это — ужасное дело. Всеми помыслами…

— У вас ведь ключи. У вас все ключи от церкви есть.

— Да. Ключи. Целая связка ключей… Но кому она может помочь? Двери охраняют часовые. Чем могут помочь какие-то ключи?

— С той стороны есть вход в ризницу — она не охраняется. Ключом можно открыть эту дверь, и люди уйдут.

— Их сейчас же увидят и убьют, там слабые женщины и старики. Их жестоко убьют всех до одного.

— Может быть, да, может быть, нет.

— Нет, нет, это преступление — пытаться их выпустить из церкви. Ведь их просто уведут дальше, и многие могут спастись, останутся жить…

— Нет.

— Откуда вы это можете знать, Мария?

— Я говорю вам то, что знаю, — нет… Вы бы отдали ключи, если б за ними пришли… для этого?

— Не знаю… Не могу сказать… Кому отдать? Нет… Я не имею права вмешиваться… Нет, я не могу принять участие в каком-то заговоре, который может погубить людей. Пускай придут и возьмут — я не могу противиться. Я не боюсь за свою жизнь. Я готов. Я готов.

— Я вижу, — сказала Мария. — За себя вы не боитесь, а я боюсь. За себя и свою девочку еще больше боюсь. Вот в чем дело. Но я, может быть, взяла бы у вас ключи, если бы вы мне дали.

— Вы бедная, отчаявшаяся женщина, вы запутались, и это не ваша вина, вовсе нет!

— А я боюсь, даже до тошноты боюсь. За себя. За этих людей так боюсь, как будто я сама там заперта. Одна я — там заперта и томлюсь с моей девочкой, а другая я — боюсь идти и попробовать отпереть эту дверь… Хорошо вам, что вы такой бесстрашный!..

Он сидел и молчал удивленным молчанием, глядя, как за ней захлопывается одна из незапертых дверей…

Манька спала, видно давно уже заснула, разоспалась так, что ничего и не почуяла, когда Мария, осторожно подсунув под нее руки, подняла и переложила к самому краешку, накрыла своим пальто. Поспешно заперла дверь на задвижку; одеяло она разложила на освободившемся месте и стала на него сваливать, торопливо расправляя, приминая, Манькины и свои кофточки, рубашонки, платки…

Надо бежать! В ту сторону, за родник в лес, все равно куда — тут оставаться нельзя. Придет опять тот солдат со своими разговорами выведывать — он у Маньки, наверное, все выведывал, что ему нужно.

Луна дошла до березы во дворе, и столб дымчатого света пятнами уперся в стену, потом переполз на пол, луна сейчас, наверное, светила на крышу церкви… в глаза умирающих раненых и на кисти белой сирени…

Она заснула намертво, ничего не слыша, не чувствуя, а проснулась оттого, что Манька, стоя около нее, сердито толкала в плечо. Дверь была приоткрыта, и от луны, что висела за открытой дверью, в комнате было почти светло.