Людвиг
Шрифт:
Комендант, которого только что, не повышая голоса, монотонно, оскорбительно бесстрастно отчитали по телефону за то, что он пропустил «стадо каких-то угоняемых жителей» на железнодорожную станцию, в то время когда ему должно быть известно: вагонов не хватает для армейских перевозок, и которого отнюдь не бесстрастно, на все голоса ругали командиры колонн, потому что «эти идиоты конвойные загородили проезд и место стоянки на площади», взбешенный, вышел на крыльцо. К нему подбежал бургомистр, вскидывая на ходу руку к козырьку штатской фуражки.
— Ключа, к сожалению, еще пока
— Четверть часа! Больше не жду. Стойте здесь.
— Слушаю, господин комендант. Может быть, взломать?
Комендант ничего не ответил, только заметил время по часам. Что будет через четверть часа, он и сам не знал.
Он дал этот срок потому, что был уверен: в таких случаях именно так и делается и это выглядит внушительно. Он стоял у всех на виду, как надо было стоять, бесстрастно, неумолимо, непоколебимо, и с презрением думал о начальнике, который его отчитывал по телефону. Он давно уже жил своим презрением. Он презирал русских, евреев, латышей, поляков. Он презирал своих солдат. Свое начальство. Презирал удачливых выскочек. Презирал неудачников, каким был сам. Только одних он презирал с завистью, других с отвращением, некоторых равнодушно, а иных презирал яростно. Самого себя он тоже презирал, но терпимо, снисходительно, как раз настолько, насколько нужно, чтоб еще можно было жить.
Он стоял и ждал ключей, хранившихся у церковного сторожа, который в эту минуту смирно лежал в выкопанной им самим могиле, куда со страху залег, едва увидев полицаев, с криком бегущих по кладбищенским дорожкам.
Наконец показался полицай, он тащил за собой какого-то человека.
— Вот он!.. — закричал, подбегая, полицай. — Я привел!
— Так точно!.. — перебивая и вырываясь, кланялся человек. — Я сейчас же поспешил!
Бургомистр мгновенно объяснил: этот человек, слесарь, предлагает свои услуги открыть оба замка от церковных дверей — что с паперти и от внутреннего входа в саму церковь. Инструменты при нем.
Замки гулко звякнули железными щелчками по два раза и сдались. Слесарь, щеголяя своим мастерством, приоткрыл двери и приглашающе поклонился.
Его отпихнули в сторону и окриками начали загонять толпу в церковь, освобождая тесную площадь с ее старинным, еле брызгающим фонтаном.
Люди поднялись с мостовой и потянулись к широко распахнутым церковным дверям, стали подниматься по ступенькам.
Грязь, обрывки бумаги, две-три кучи тряпья, плоские и пыльные, остались на площади. Когда на них надвинулись с руганью конвоиры, разглядевшие седые волосы и ситцевые платья лежавших, те не испугались, не встали, безмятежно остались лежать, как лежали, их уже нельзя было никуда загнать, запереть, вести.
Комендант стоял и бесстрастно наблюдал, как, зацепив железным крюком, трупы уволакивают.
А на площадь сейчас же стали въезжать грузовые машины с солдатами.
Мария добралась до дому боковыми переулками, через чужой, заброшенный сад, по лугу. Захлопнула, заперла за собой дверь.
Манька ждала ее с нетерпением, чем-то
— Детка моя, родная, Манечка, тут! Цела, здорова, невредима.
А детка сердито отпихивается:
— Ты погоди, а то я забуду… Вот чего: ты никуда отсюда не уходи. Не смей уходить. Поняла? Ну вот, сказала.
— Кто это тебе сказал?
— Сиди тут со мной, а то плохо будет. Очень плохо, вот и все.
— Нам нельзя выходить?
— Сказала тебе. А чего поесть принесла?.. Давай скорей, есть хочу!
Мария медленно развернула узелок с холодной картошкой и хлебом, стала крошить мелкими кусочками ломтик сала. Манька тут же натыкала их на вилку и отправляла в рот.
Значит, началось. Дошла и наша очередь: никуда не уходить, сидеть тут и ждать, пока за тобой не придут.
Может быть, Янка проговорился? Манька проболталась, что они нездешние, что отец в армии? Да едва ли она это сама-то понимает… Так почему меня?.. А почему других? Нипочему.
Припав к косяку окна, она видела, как по двору проходят солдаты, нестройно, неторопливо, почти не разговаривая. Без шуток и смешков, как было еще недавно…
Вот у ворот уже только двое остались — тот самый долговязый фриц, который с Манькой заигрывает, и еще один — тонконосый, щекастый, с квадратным подбородком, всегда до того черным от пробивающейся грубой щетины, что казался бородатым.
Он стоял, позевывая, и потягивался, потирая поясницу, потом с размаху хлопнул рыжего по плечу, видно приглашая идти вместе. Тот не двинулся, остался сидеть.
Махнув рукой, черный ушел один. А этот не уходит… Чего-то ждет.
Вдруг недобрая догадка кольнула в сердце, и Мария быстро спросила:
— Да кто тебе говорил-то? Чтоб не уходить? Что плохо будет? Он?
Манька с полным ртом подошла к окну, прижимаясь щекой к стеклу, заглянула, равнодушно буркнула «угу» и вернулась к столу подбирать крошки с тарелки.
Губная гармошка дурашливо пиликнула туда-назад: п-л-м, б-л-м! Манька засмеялась и вскочила.
— Куда ты, постой!
— Да он же меня зовет!
Мария стояла и смотрела на дверь, которую Манька оставила открытой, смотрела и ждала, что будет. Так и есть, рыжий, лупоглазый, долговязый, этот самый, вошел, держа Маньку за руку, и притворил за собой дверь.
Трудно запинаясь на русских словах и спеша, немец заговорил:
— Фрау, ваше занятие… это есть: чистить, умывать… — он сделал вращательное движение рукой, показывая, как пол моют тряпкой, — …это кирхе, цер-ковны… это так?
— Уборщица? Уборщица, да.
— Там этот раз много человек есть, да?
— Не знаю, — равнодушно сказала Мария; именно так, как должна говорить тупая, грязная, усталая уборщица.
— Очень совсем плохо дело эти люди… А-а, капут! — Он безнадежно махнул рукой, что означало: «Совсем пропащее их дело».
— Почему же так… Это ведь просто жители? Их куда-нибудь угоняют… — показала туда, — вег… дальше…
Фриц поморщился и опять махнул безнадежно рукой, что-то быстро проговорил по-немецки, опомнился и с трудом вернулся на русский: