Чтение онлайн

Мне хотелось кричать прямо в эту безротую морду, шипеть, брызгая слюной, будь у меня таковая, прямо ей в глаза — чтобы увидеть в них, наконец, не высокомерие, а ужас. Неизбывный, заставляющий бежать в страхе, дрожать, прятаться по углам.

Кажется, она поняла это по моей самоуверенной позе, но не отступила — ни на шаг.

— Ты хоть представляешь себе, что натворила с ним? Ты хоть понимаешь степень того, что сумела отравить? И после всего этого ты предлагаешь ему отдохнуть? Предлагаешь не выплеснуть яд на бумагу, предлагаешь, хранить его в себе? — она диктовала ему тогда слова. Читала, заставляла

удалять строки, перечитывала — чтобы надиктовать нечто новое, подтолкнуть, подкинуть идею, пытаясь заставить его писать дальше. Словно машину подталкивала. А что делала я?

Ничего.

Удивление и стыд за своё бездействие заставили меня толкнуть её ещё раз. В третий раз я распускала руки и в третий раз голубая единорожка не торопилась ответить мне. А ведь могла, ох, чувствую, ещё как могла.

Разум застилала пелена гнева, накопившейся обиды — и теперь она, словно книга, живущая в писателе, готова была вылиться из меня. И выливалась, рождаясь словами, черным сгустком, облаком выплевывалось — чтобы в тот же миг осесть, облепить собой Трюку. Мне надо было остановиться, я это понимала. Понимала, и не могла.

— А ты хоть знаешь, что будет с ним, когда он испишется? Когда в угоде тебе, твоей мерзкой синей роже, он иссякнет, выгорит дотла, не оставив в себе больше — ни строчки? Он сгорит! Сгорит! Ты видела когда-нибудь, как горят?! — я тоже не видела как горят, но с усердием представляла себе сейчас огромную спичку, облепленную со всех сторон серой. Всего лишь одна маленькая искра и — огромный погребальный костер вспыхнет, с жадностью пожирая дерево и кислород. Языки пламени лизнут начало приближающегося вечера и сгущающаяся тьма, с ужасом, отступит прочь. Я не хотела представлять горящего писателя, даже мысль о том, что его может ждать такая ужасная кончина приводила меня в неизбывный ужас.

Трюка молчала недолго.

— Тебе так кажется, что он сгорит? Тебе, тому, кто забирает у него искру? Тому, кто брала, черпала из него разве что не обеими своими пластиковыми хапалками. Ты жрала его — когда он был рядом, когда тебе было страшно и ты просила его побыть с тобой. Ты жрала его, когда твои грязные, немытые пальцы лезли в его сон. Даже когда твоя распроклятая аномалия пришла за твоей паршивой душонкой — ты нашла в себе силы утащить из него чуточку жизни. Его, заметь, жизни, не твоей. Но тебе показалось мало. Ты видела, как он любит — женщину. И ты захотела на миг — стать ей, чтобы брать от него ещё, всё без остатка. Как вампир. Твоя хозяйка была никудышной девчонкой. Дрянной, поганой, избалованной. Но я бы сказала ей спасибо, изрыгни она из себя вместо тебя какой-нибудь рисунок на асфальте…

Трюка не договорила. Не договорила, потому что я не выдержала и бросилась на неё, в надежде вцепиться в её белоснежную гриву. Я забыла, что у меня не двигаются пальцы, но если бы они только двигались, если бы только двигались!

— Маленькая дрянь! Стерва, голубая кобыла, треклятая кляча, рогатая уродина, копытная мерзость! — я искала в себе слова — самые обидные, самые черные, самые злые. Мне хотелось уязвить её — в самое сердце. Чтобы каждый звук сказанного мной проник в глубину её души, в глубину самой искры — и засел там навеки.

Я обрушилась на Трюку, а потом перед моими глазами померкло.

Как

оказалось, не только аномалии умеют создавать этот… этот мир? Черный, пустой, не похожий даже на пустыню — лишь на комнату, заполненную невесомостью. Вот только на этот раз подо мной не было черной, густой, как тина, мглы, было нечто другое. Не менее страшное, не менее опасное и очень спокойное.

— Трюка… — дрожащим голосом произнесла я, когда передо мной появилась фигура голубого единорога. Она была некой помесью того, какой я видела её в мире снов Лекса и тем, какой была на самом деле. Лошадь, одновременно перекликающаяся с своим сказочным образом и плюшевой игрушкой, притаившейся на компьютерном столе.

Её глаза уже не буравили меня, скорее наоборот — искрили, желая заставить меня вспыхнуть. Рог ярко засветился, а в меня ударил луч.

Не пронзил насквозь и на том спасибо. Я рухнула на… не знаю, здесь нет того места, которое можно было бы назвать полом. Бухнулась всей массой своего тела в пустоту, повисла в невесомости, тщательно стараясь встать на ноги. Не получилась.

Словно тогда, когда была у Дианы на столе, я ползала на карачках, ища в себе силы управиться с непослушным телом. А оно, кажется, как будто издевалось надо мной. К горлу подкатил тошнотворный ком.

Непреодолимая сила, которой я попросту не могла сопротивляться, подхватила меня, словно пустой мешок, встряхнула, помотав из стороны в сторону. Я видела перед собой завитой рог, пульсирующий, осветившийся, налившийся силой, готовящийся к удару.

Свет! Свет моей искры, ведь именно он тогда помог мне расправиться с Юмой! А ещё я черпала искру — из посторонних источников. Диана, кажется, что-то говорила о том, как это возможно, но я уже не помню. Воспоминания о нашем разговоре с ней время от времени мутировали, обращаясь отрывками фраз, высокомерными ухмылками, теперь уже ничего не значащими укорами…

Луч, пульсирующей волной ринулся ко мне, а я отвела его в сторону — не так легко, как думалось. Руку обожгло, дернуло в сторону, чуть не вырвав совсем, а я вновь оказалась в воздушном нечто. Сила решила отпустить меня — будто на всякий случай.

Копыта мелькнули у меня перед глазами, стоило мне только оказаться на своих двоих. Полыхнули яркими искрами, ослепили, прежде чем стукнули по лбу, вновь опрокинули. Я взвыла — от боли, обиды и злости.

— Тварь поганая! Синяя гнилушка, безротая чудомарина! — ругательства так и лились из меня, но уже впустую, словно потеряли из виду адресата. Словно я бубнила себе под нос ничего не значащие слова, словно…

Наш бой не закончился. Второго удара мне удалось избежать, отскочив в сторону. Я ухватила свет своей искры — прямо за кончик, дернула в сторону, а в моей руке образовался хлыст — почему-то некстати вспомнилась Юма и Аюста.

Мне хотелось излупить Трюку, не оставить на ней живого места, заставит её… заставить её что?

Прежде чем я задумалась над этим вопросом, солнечный хлыст прошелся несколько раз по спине голубой единорожки, обвил её вокруг туловища, сжался. Моих ушей коснулось лошадиное ржание, полное боли. Восторг в тот же миг не дал мне расслабиться. Ага, проняло таки! Знай наших!