Чтение онлайн

А потом, будто, я вдруг стала им не интересна. Игрушка, с которой повозились день-другой, а потом отложили в сторону, до лучших, так сказать, времен. И всё это время я с содроганием ждала, прислушиваясь к каждому скрипу полов, дверей и окон, к каждому гулкому цоканью каблуков и мягкому шороху подошв. Сейчас войдет доктор, а может быть и профессор, шмыгнет носом, поправит очки на переносице и вынесет вердикт — извините, милочка, вы, таки, непригодны для мирной жизни, а потому вас надо того… Или не вынесет. Вот ещё — распинаться перед какой-то там куклой, была ль нужда…

Обошлось. Так, наверно, вздыхает солдат, вернувшись с опасного рейда, глядя на свои руки. Так, вздыхает хирург, только что

сумевший провести сложнейшую операцию в своей жизни — удачно. Так вздыхает ожившая кукла, которой дали понять, что пока её не будут трогать. Обошлось — слово так и крутилось в голове, обращая нарисованную улыбку настоящей. Мне хотелось смеяться и хохотать, недавняя апатия, царившая во мне до разговора с Дианой, куда-то испарилась. Жить — что значит жить? Чувствовать, существовать, двигаться? Что? Не знаю. Но мне хотелось тянуться к этому неизвестному до бесконечного долго. Словно ещё чуть-чуть, ещё один час, ещё одна минутка — и я смогу уловить главный смысл, смогу понять, и уже потом благоговейно шептать, что теперь мне всё равно, что будет.

В ноздри вдруг ударил запах утренней свежести, где-то там, за пределами черной и провонявшей дорожной пылью сумки, хлопнула дверца автомобиля. Лекса вздохнул — я скорее не услышала — догадалась. Вздохнул, порылся в карманах куртки, доставая ключ от домофона. Мама наверняка говорила ему о том, чтобы он оставил его дома, а он не послушал. И не потерял — даже в суматохе недавней аномалии. Это всего лишь аномалии, говорила Диана — спокойно и холодно, будто каждый день сует голову им в пасть. Они случаются и наша работа — их предотвращать. Твоя участь — помогать нам, делать что говорят, следить за писателем, и быть может тогда…

Однажды, говорила ОНОшница, он перейдет черту, выйдет за грань дозволенного, попробует поиграть с искрой — и вот тогда-то жди беды. Она говорила — он может больше, чем кажется. Ещё ребенок в душе, способный творить самое настоящее волшебство. Пирожные из воздуха, мерцающие бабочки, радуга с кончиков пальцев — лишь усилием мысли. Это неплохо, но миру не понравиться. Реальность лопнула бы как пузырь, позволь мы творцам делать с искрой то, что им вздумается. Утонули бы в аномалиях, ухнули бы в пучину хаоса и разрухи, обратились тоталитарным режимом где тот, чья фантазия богаче превыше всех остальных. А потом, однажды, мироздание или внутренняя искра не выдержит. В памяти сам собой всплыл тот ролик — известный писатель, даёт интервью, с грустью смотрит на молодую девушку, то и дело вздыхает, а потом танцует факелом; прямо у всех на глазах обращается в головешку, падает на пол. И лишь спустя мгновение слышится истошный вопль страха, меркнет экран, погружаясь в пучину тьмы. Той самой, что из тысячи оттенков.

Дом. Мне так часто хотелось сказать это слово там, в душном шкафу. То и дело представлялось, что Хозяйка возвращается, отряхивает меня, сдувает с волос слежавшуюся пыль, улыбается — по доброму и так, как умеют только дети и уносит — обязательно домой. Дома всегда хорошо.

Дверь скрипит, словно с упреком спрашивая, где Лекса изволил пропадать чуть ли не две недели. Скрипит тросом старенький лифт, вознося писателя всё выше и выше. Он захочет поэксперементировать с искрой, когда поймет, что может сказать людям нечто большее, донести мысль, идею. Откуда ты знаешь, маленькая кукла, какой будет эта мысль? И сколько людей в неё поверят?

Я не знала. Мне становилось противно лишь от одной мысли, что я буду читать старые и будущие тексты Лексы лишь только затем, чтобы найти там первые зачатки бунтарского творчества.

Я не хочу, чтобы он сгорел. Я не хочу, чтобы однажды он вот так же, в прямом эфире, у всех на глазах обратился кучкой золы. Я хочу, чтобы он жил — и не только потому, что целиком и полностью

завишу от него, вовсе нет. Это мой Лекса. Футболка, в которую я была столь старательно завернута пахла его потом, и мне не хотелось с ней расставаться. Еще бы горсть той пыльцы, которой осыпала меня Диана, хоть крохотный кристаллик — чтобы я могла ожить. Ты правда думаешь, что ему нужна кукла? Я уже ничего не думаю, я слишком устала.

Бородка ключа не спешит попасть в отверстие, Лекса грязно, но шепотом, ругается. Кажется, кто-то вновь выбил лампочку, а ему придется менять. Только вернулся домой, а уже нашлась работа.

Где-то там за стеной, я чувствовала, его ждали. Женщина, верно, не пошедшая сегодня на работу, стискивала и мяла в руках носовой платок — сколько слез она уже пролила за эти сутки? Одному Белому Лису известно. Ей уже доложили о том, что произошло несколько дней назад. Про поезд, про аномалию, про то, что её сын задержится — ненадолго, но все же. Он в лубках, представляла я, он истерзан Юмой, а руки покрыты кровавыми ссадинами. И синяк под глазом. Мне так и не дали на него посмотреть. Меня усыпили — прямо как тогда, на поле, перед разбитым вагоном поезда, а теперь я пришла в себя. Может, это и не Лекса вовсе? Сейчас сумку раскроют, а я окажусь где-нибудь в очередном дочернем отделении ОНО, где меня вновь будут изучать. Надо же, будут кивать головой умудренные сединами бородачи, цокая языком, двойная аномалия, вы только гляньте! И черпала из двух звезд, надо же! Редкое, редкое сочетание, уникальное!

Мне в миг стало противно при одном только воспоминании, передернуло. Нет, так не может быть. Это Лекса — я чувствую его. Не знаю как, наверно, и не смогу объяснить. Разве это важно? Не важно. Дверь, наконец, поняв, что ключ родной, подчиняется, раскрывается.

— Алексий… — вздыхает женщина. Устало, слишком плаксиво, но сдержанно. Я не слышу, о чём они говорят, да и не очень-то охота. Я устала и хочу спать, но для начала — хочу выбраться наружу. Руки всё ещё не слушаются. Могу лишь крутить головой. Диана предупреждала, что так будет. Лекса слишком долгое время был далеко от меня, а стоит источнику искры удалиться — как моя собственная начинает иссякать. И я увядаю. Не исключено, что без него я либо вовсе обращусь в кусок пластика, каким и должна быть, либо вернусь к тому состоянию, в каком была тогда в шкафу. Всё таки, ухмыльнувшись утверждала ОНОшница, ты черпала из двух источников.

А что будет, если на меня уронят кирпич? Я хотела тогда у неё спросить об этом, но почему-то забыла. Буду жить? Разобьюсь? А чем я думаю, если у меня нет мозга? Чем я чувствую, если у меня нет нервов? Как я вообще могу быть живой? Искрой.

Искра — чудодейственная субстанция, которую я так жадно пила из писателя. Кусочек магии, способный из куклы сделать маленького человечка, из нескольких строк — комедию, из карандашных набросков — вдохновляющий рисунок. Нечто за гранью того, что мы можем понять. Ты не поймешь, говорила Диана. И я не поняла.

Молния застежка со звоном расступилась, освобождая для меня путь на свободу. Вынужденному заточению пришел конец. Лекса — чистый, не помятый и вполне здоровый, неуверенно вытащил меня на свет божий.

Комната. Мне хватает сил, чтобы оглядеться по сторонам — просторная, большая, гораздо свободней, чем та, в которой мы были раньше. В такой можно жить, радостно думаю я. На большущем столе — компьютер, только на этот раз гораздо больше и крупней того, что раньше был у Лексы. Потерялся где-то, сгинул, был раздавлен в суматохе того, что произошло. Мне стало грустно — где-то там, в осколках черной коробки с кнопками, экраном и микросхемами пряталась история о белоликой деве и маленькой девочки Элфи, о её хозяйке и здоровяке-караванщике Хассе. Сгинули, ушли в небытие, погибли.