Линка
Шрифт:
— Искра-это что-то вроде волшебства? Пыльца фей? — я не знаю, откуда взяла это сравнение, оно само легло мне на язык. Диане, впрочем, это не показалось странным.
— Можно сказать и так, — женщина кивнула головой. — В некотором роде, искра — это возможность потревожить мир. Царапнуть его, поранить, сделать ему больно. Потому что всё, что порождено искрой — порождено ненормальностью, если можно так выразиться. Только повредив мир, можно сделать то, чего в нём не было задумано. Ружье, которое не стреляет.
Последней аллюзии я не поняла. Причём здесь ружье?
— Вы отслеживаете всех, у кого… уровень искры высокий?
— Неважно, малыш, неважно. Однако, мы принимаем некоторые меры. Лекса
— Так это было по вашему приказу! — я не заметила, как вскочила на ноги. Те не выдержали такой неожиданности, подкосились, собираясь уронить меня обратно, на столешницу. Диана даже не предприняла попытки поймать меня. В её руке появилась тоненькая сигарета, чиркнула искрой зажигалка.
— Да. Лекса стал слишком опасен. Я долгое время держала его на карандаше, надеясь, что всё обойдется, что мне всего лишь показалось, что я ошибаюсь. Но с недавних пор мне стало понятно, что нет.
Я вспомнила, как Лекса рассказывал мне о том, что Черная Куртка задал ему парочку вопросов, прежде чем пропустить к гостинице. Ещё тогда, когда был случай с ожившим автомобилем.
— Твой писатель — звезда. Не звездочка, не искра, впрочем, не будем вдаваться в крайности классификации — он звезда. Слишком ярко светит. Может упасть, может разразиться сверхновой. А может стать чем-то большим.
— А вы помогли издать ему книгу и теперь это его остановит?
— Как бы то ни было странно, да, малыш. — женщина пустила мне в лицо тугую струю дыма, словно насмехаясь надо мной. У меня закружилась голова от одного только табачного духа и я закашлялась. На миг показалось, что вот-вот бухнусь, потеряв сознание. — Видишь ли, теперь издатель будет требовать от него новых и новых книг, я уж позабочусь об этом. Для того чтобы написать нечто стоящее — нужно время. Очень много времени.
Слова и строки стройными рядами всплывали на белом покрывале документа, и тут же гибли под беспощадной клавишей «делит». Кнопка бомба, кнопка — геноцид для букв, готовая пожрать безвозвратно любой текст. Почему ты стираешь, написано же хорошо? — спрашивала я. А мне не нравится, мрачно отвечал Лекса. И вновь извлекал из собственного гения, искры кусочек жизни, усердно обрабатывая напильником, заворачивая в фантики слов…
— Он будет писать продолжение за продолжением, превращая свой текст — в жвачку, — Диана грустно вздохнула. Словно заранее похоронив тысячу и одну гениальную книгу Лексы.
— Нет! Так не должно быть! И не будет! Я… Он никогда не опустится до такого!
— Лекса не богат, малыш. Не богат, беден и не очень-то любим остальными. Потому что дурачков сложно любить, понимаешь ли? А ему хочется. Ему хочется, чтобы его любили, хочется общения — живого, настоящего. И потому он создаёт таких, как ты. — Диана посмотрела в мою сторону с нескрываемым укором, будто я была повинна в собственном рождении. Я опустила голову.
— Искра делает написанный текст — живым. Нет-нет, не как тебя, хуже. Представь себе понятие, способное саморазвиваться. Экономику, которая управляет сама собой — заставляет людей заключать друг с дружкой выгодные сделки, обогащает одних, банкротит других. Этакая масса, неподдающаяся контролю. Пока она захочет жить — люди будут торговать. Так, собственно говоря, и появились некоторые Боги.
— А… Белый Лис существует? — тут же вспомнив о нём, вдруг спросила я. Женщина вновь одарила меня укоряющим взглядом и не посчитала нужным ответить. Была нужда, говорить с куклой — о вечном? Но ведь зачем-то же она мне всё это поясняет? Есть же какая-то цель? Почему начальника ОНО ходит вокруг да около и всё никак не перейдет к сути? Словно пытается заранее влить в меня мысль о том, что Лекса — опасней, чем тысяча катастроф.
— Собственно говоря,
— Как?
— Я найду способ связаться с тобой, можешь быть покойна.
— Почему вы… — рой вопросов кружился в моей голове, требуя вылиться на голову хамоватой женщине. На голову гигантской женщине, что пышет мне сигаретным дымом в лицо, нависает надо мной всей громадой своей тушей, всячески даёт мне понять, что она — просто больше, сильнее, могущественнее. А потому ей простительно по сравнению со мной — всё. Диана чуть приподняла подбородок, словно подбадривая меня озвучить всё. Что накопилось. Ну-ка, ну-ка, читалось в её глазах, что тебе еще непонятно?
— Почему вы не возьмете его под своё крыло? Не запрете в том месте, где нет ни бумаги, ни карандаша. Ни компьютера? В том месте, где он никогда не сможет ничего творить? — мне на миг представились белые стены сумасшедшего дома, кремовая смирительная рубашка, безумный взгляд некогда умного человека, застывшую навек улыбку идиота. Представила и меня в тот же миг передернуло, чуть не стошнило — было бы только чем.
— Он звезда, малыш, сильная звезда. Звезда талантлива не только в одном направлении — почти в каждом, стоит только освоить искусство в должной мере. Вложить азы, научить паре правильных штрихов — и вот уже две незамысловатые линии выйдут в великолепный рисунок. Научть писать и дать правильную литературу — и смотреть, как его собственный стиль перемешивается с стилями других авторов, создавая этакий гибрид гениальности. Научи его лепить — та сама сможешь продолжить эту линейку. Мы не сможем оградить его от любой возможности творчества. И я отвечу на тот вопрос, который ты не задашь — если мы убьём его сами — до того, как искра выйдет сама, мы можем спровоцировать её выброс. И потому-то за мальчишкой следили сразу же, как только он начал подавать признаки своих умений. Его оберегали — от хулиганов, забияк, задир, разве что пылинки не сдували.
Я смотрела на Диану и на то, как ловко она жестикулирует, размахивает руками, словно вошла в роль доброго учителя. Ещё немного — и она, одухотворен, примется вещать мне о вечном. Я смотрела и не могла понять, как можно уберечь человека — всего одного, но от всех опасностей сразу? Как можно уберечь его от внезапной остановки сердца? От ошибки повара в столовой, например, от пищевого отравления? От желания самоубиться, в конце концов. Но вопрос так и остался в недрах моего сознания, не родился чередой слов, не слетел яркой фразой с губ, остался во чреве размышлений. Диана, кажется, поняла это и ухмыльнулась. Ловкая чертовка, престарелая начальница службы ОНО во всём регионе, просто женщина и… и кто она ещё? В глазах то и дело проскакивали какие-то нечеловеческие блики, словно сверхновые. А, может быть, она сама — аномалия? Аномалия, уничтожающая других, чтобы воцариться и восславиться — над людьми. И потому ловко выискивающая тех, кто богат искрой и делающая из них…
Мне хотелось придумать что-нибудь противное. Что-нибудь этакое, будто Диана хочет убить Лексу. Убить, растоптать все его начинания, его талант, его умение обращаться со словом. И от того больнее было осознание того, что это, на самом деле, не так. На самом деле она всего лишь хочет, чтобы мальчишка прожил подольше, чтобы его искра не вышла — вся, на таких вот как я, на всякую нелепицу, на одну большую, главную книгу. Лучше пусть много маленьких, но больше похожих на водоросли. Безвкусные, зеленые, тягучие… я вдруг почувствовала, что тошнотворный ком вновь подошёл к горлу. Слишком уж яркое у меня воображение, однако.