Чтение онлайн

Крок, вспомнила я. Почему же он мне ничего подобного не рассказал? А, может быть, просто забыл? Старость ведь. Или, история рассказанная Трюкой — вымысел от начала до конца? Тогда кто же там, на самой верхней книжной полке? Диана почему-то предпочла умолчать, что эмоции могут обращаться в хранителей? А если верить моей плюшевой выскочке — она родилась именно из этой, обреченной любви…

— Если тебе показалось, что Великая и Могущественная изменила своё мнение о твоей жалкой персоне, советую подумать ещё раз. Я спасла тебя лишь по той причине, что она могла съесть твою искру — и тогда погребенное,

забытое чувство вспыхнуло бы в нём с новой силой. Он забыл бы Мари, точнее, поставил бы её на планку ниже, а свою бывшую любовь — превознес. И, боюсь, от этого нет лекарства.

— Почему же тогда вы держите её наверху? Это ты её туда посадила?

— Нет. Лекса сам, однажды, зачем-то положил её туда, а потом забыл. Словно перерос свою былую страсть, вышел на новый уровень понимания, оторвался от старого. Я не хочу, чтобы Лекса страдал.

— Тогда почему не избавитесь от неё? — переформулировала я свой первый вопрос. В который раз мне стоило прикусить язык. Однажды моя болтливость меня и погубит, впрочем, однажды с Юмой и так чуть не погубила…

Трюка не ответила. Не пожелала зря сотрясать воздух словами, верно, решив, что я просто не смогу понять всей важности. А, может быть, хотела, чтобы я догадалась до этого сама? В конце концов, она не обязана рассказывать мне абсолютно обо всём.

— Трюка… можно я буду обращаться к тебе так?

— Великая и Могущественная Трюка, — незамедлила вставить моя собеседница, обидевшись на мою невнимательность

— Великая и Могущественная Трюка, — покорно повторила я, — а ты тоже — эмоция? Часть эмоции? А Крок? Ведь если верить ему и тебе — Лекса тогда ещё не был тем писателем, каким стал сейчас.

— Крок родился из страха.

— Из страха? — сегодня, верно, была ночь моего удивления.

— Мальчишку по ночам мучили кошмары. Плюшевый крокодил сестры оказался как нельзя кстати. Его было приятно обхватить обоими руками, прижаться к нему, согреться — и надеяться, что он защитит от кошмаров.

— Хочешь сказать, у каждого ребенка так? Что каждая игрушка, на самом-то деле, живая, достаточно лишь очень сильно её полюбить, или очень сильно бояться по ночам?

— Нет. Не каждая. Тебе ведь говорили, что каждый человек, наполненный искрой чуточку больше, чем обычно, создаёт себе хранителей. Так вот, как ты понимаешь, Лекса мог сделать из крокодила сестры хранителя. А вот сама его сестра была на это неспособна.

Ещё один ответ на некоторые вопросы рухнул в копилку моих знаний. Мир раскрывался передо мной с новой стороны, становился щепотку вопросов меньше, на чуточку проблем тоньше и на уйму новых задач толще. И интересней.

Может быть, жизнь — это интерес? Странное понятие — жизнь. Прячется в самых простых, обывательских вещах, а ты пробуй найди-отыщи. Докумекай-догадайся. Если бы мне было не интересно говорить с Трюкой, если бы изнутри меня не снедало любопытство, если бы мне не хотелось посмотреть на мир снов Лексы — воочию, смогла бы я жить? Была бы эта жизнь хоть на капельку такой же яркой, как сейчас? Позабытая мной цепь определений — что же такое жизнь, казалось, вот-вот пополнится новым звеном. Зазвенит, зазвучит, пробьет колокольным звоном у меня в ушах — и тогда я вновь коснусь жизни. Стану к ней на полшажочка, но ближе. Что

ждёт в конце пути? Не знаю.

Мне вдруг стало интересно — а сама Трюка? Задумывалась ли она когда-нибудь, почему она — живая? Задумывалась хоть раз над тем, почему может перемещаться? Откуда она знает ответы на многие из вопросов, которые я задавала? Придумала на них ответ сама? Узнала от Лексы? Но что-то я сомневаюсь, что писатель подозревает, из чего рождаются его собеседники. Кем он сам-то нас считает. Порождениями собственного больного разума, скрытыми личностями, возжелавшими выйти на свет хоть в каком виде и заговорить с ним при помощи окружающих предметов?

— Откуда ты столько знаешь про искру? Я тебе ведь ничего не говорила о ней и…

— Только не думай, что только ты одна смотрела телевизор и читала новости в сети. Люди не видят изнанку мироздания и сотни сетей — любви, ненависти, жадности, счастья — всего спектра эмоций, что окружает их. А я вижу. Я вижу, как он творит, вижу, что при этом уходит из него. Думаешь, тебе одной снилось, как ты червем ползешь к огромной звезде, желая — вкусить, желая познать?

Мне нечего было ей ответить. Мне про искру рассказала Аюста, точнее дала определение тому, что я видела и ощущала — в писателе и вокруг себя самой. И лишь потом я начала думать и предполагать самостоятельно…

— А ты…

— Довольно вопросов. Я пришла лишь поговорить с тобой, а не участвовать в допросе.

Мы помолчали — вместе. Трюка теперь уже не казалось мне такой страшной. Однако, мне казалось, что плюшевая единорожка и в самом деле здесь не только для того, чтобы пояснить мне чуточку больше о устройстве мира. Молчание в тот же миг стало каким-то нехорошим, звенящим. Мир норовил с головой нырнуть в молочную, густую тишину и потонуть в ней, оставив нас с ней двоих — наедине. Лекса перевернулся на другой бок — слишком беспокойно. Трюка оторвала свой взгляд от меня и направила его в сторону писателя.

А она ведь любит его. Любит, точно так же, как и я. Пытается увидеть в нём не только источник своей жизни — человека. Интересно, а наша любовь к нему — тоже запрограммирована? Память, характеры, чувства — Диана, кажется, говорила мне что-то об этом, но этот кусок нашего диалога выветрился из моей головы — полностью. Я вспомнила о нём только в тот момент, когда Трюка намекнула, что она и все мы обладаем некоторой частью памяти нашего драгоценного писателя. Она любит его, может быть, гораздо больше, чем я, вот только её с Лексой связывает нечто другое, чем меня. Мои чувства к нему родились из одиночества, из внезапного спасения, из внимания с его стороны. Интересно, как дело обстояло тут?

— Великая и Могущественная должна извиниться перед тобой.

Наверно, будь у моих глаз такая возможность, они бы полезли на лоб. Сама Великая и Могущественная Трюка извиняется передо мной — вот это номер, вот это представление, вот это неожиданность! Мне такое не могло и привидеться в мечтах. Заметив моё смущение, удивление и растерянность, Трюка поторопилась пояснить.

— Трюка упомянула твою прошлую хозяйку. Наверно, не стоило этого делать.

Я почему-то припомнила, как назвала Лексу хозяином и как он жутко на это рассердился. Интересно, а как сама Трюка зовёт писателя?