Чтение онлайн

Война с Фридрихом проходила не так легко и успешно, как надеялись в Версале. Она шла с переменным успехом, и Фридриху удавалось каждый раз выпутываться из всех сложных ситуаций. Франция была верным союзником. Однако неудачи преследовали ее: Ришелье и Субиз не были талантливыми полководцами, она потеряла деньги и людей в Германии и Америке, ее государственный долг рос, ее авторитет падал. Было бы совершенно несправедливым возлагать ответственность за эти неудачи на Помпадур.

В борьбе против строптивого парламента маркиза хотела командовать, но потерпела неудачу, и министру финансов Машо, которого она определила на этот пост, чтобы пополнить опустевшую казну, пришлось ввести двадцатипроцентный налог на церковное имущество, что вызвало упорное сопротивление.

Ортодоксальное духовенство было всегда настроено против маркизы и тайно или явно преследовало ее, тем более что она была поклонницей Вольтера, который постоянно вел

беспощадную борьбу против церкви. Архиепископ Парижа в своей ненависти к ней зашел так далеко, что, видя в ней губительницу короля и народа, требовал ее сожжения! Народ выступал на стороне парламента, подстрекал духовенство и присягал на верность учению сурового театианца (монашеский орден). Буайе выступал против «королевской шлюхи», и маркиза была вынуждена принять меры для своей охраны, для чего было достаточно оснований. Еще более опасным стало ее положение после покушения Дамьена на жизнь Людовика. Покушение не удалось, однако Людовик был потрясен, его охватило глубокое раскаяние в своем образе жизни, на некоторое время духовник стал для него единственным авторитетом. Создавалось впечатление, что могла повториться ситуация в Метце, когда после его болезни получила отставку герцогиня де Шатору. Целых 11 дней дофин, враг фаворитки, был всевластен, как никогда. И Помпадур, закрывшись в своих покоях, все это время слышала под своими окнами угрозы и выкрики толпы, в то время как двор злорадствовал по поводу ее тревоги и возмущения. Она плакала, падала в обморок и не могла успокоиться, несмотря на утешение своих друзей и подруг. Машо, возвышению которого она в свое время содействовала, теперь, когда положение маркизы было решено, быстренько перебежал в противоположный лагерь. По поручению короля он посетил маркизу и имел с ней получасовую беседу, после чего она, дрожа как в лихорадке и вся в слезах, воскликнула: «Итак, я должна удалиться!».

И все уже было подготовлено к отъезду в Париж, когда к ней заглянула ее подруга, жена маршала, и воскликнула: «Это еще что такое?» И когда маркиза объяснила, что Машо сказал, будто этого хочет Людовик, возразила: «Машо хочет здесь командовать. Он вас предал. Тот, кто сейчас покинет поле боя, потеряет все».

Во время обстоятельного разговора с Берни, Субизом, маршальшей и своим братом маркиза немного успокоилась и решила остаться.

И уже через несколько дней король снова встретился со своей подружкой, а отставка Машо была решена. А вскоре маркизе удалось добиться падения своего старого врага Аржансона. Как раз в это время он подготовил новую фаворитку для короля, графиню д'Эспарб, и был полностью уверен в успехе. Через Берни маркиза пыталась достичь примирения с ним, однако Аржансон думал, что он сильнее, и отклонил это предложение. Маркиза тем не менее предприняла последнюю попытку договориться с ним с глазу на глаз и в конце концов заявила: «Не знаю, как все это кончится, однако уверена, что один из нас, вы или я, должен будет удалиться...»

И она осталась победительницей. Своего фаворита Берни, который продолжал настойчиво призывать ее к миру, она заменила на Стенвиля, однажды уже оказавшего ей огромную услугу, что помогло ей удержать свое место: это он передал ей письмо, написанное Людовиком маркизе де Шуазель-Романе. И, получив титул герцога де Шуазеля, он долгое время оставался первым министром короля. Он и проводил политику Помпадур. Именно ему принадлежала идея создания «южного союза» Франции, Австрии и Испании, который должен был противостоять «северному союзу» Англии, Пруссии и России. Началом ее послужил договор 1761 г., скрепивший долгосрочный союз между Францией и Испанией. Однако главной его задачей на посту первого министра было заключение нового пакта, именно он еще больше втянул Францию в войну...

Свободное время, остававшееся у маркизы от занятий политикой и суматошной придворной жизни, было до предела заполнено разнообразными развлечениями и путешествиями, посещениями выставок картин, фарфоровых фабрик в Севре, а также известных ювелиров Дюво, встречами с архитекторами и художниками, артистами и поэтами. Она работала кистью или гравировальной иглой. Или это была обширная переписка, в которой она иногда, как, например, в случае с госпожой фон Лютцельбург, позволяла себе быть предельно откровенной, в то время как в своих письмах Эгийону, губернатору Бретани, отражена ее причастность к войне, о чем упоминается также в ее переписке с генералом Клермоном. Она могла погрузиться в чтение, забыв обо всем окружающем, в своей богатейшей библиотеке романов на разных языках...

Несмотря на то, что маркиза фактически была королевой Франции, она должна была постоянно заботиться о сохранности своего трона и ежедневно отстаивать его всеми доступными методами. Ей нечего было бояться размещавшихся в «Оленьем парке» девочек, они появлялись и исчезали, однако в один прекрасный день у короля могла возникнуть страсть, которая не прошла бы так быстро,

как в случае с той красивой цыганкой из Гренобля с прекрасными длинными черными волосами, к которой король, казалось, всерьез привязался. Сама Помпадур не могла не признать эту совершенную красоту, подарившую королю сына «красивого, как день», и была охвачена страхом, что теперь победоносная соперница опередила ее. Однако маршальша де Марпуа сказала ей: «Я не стала бы утверждать, что король любит ее больше, чем какую-нибудь другую, и, если бы с помощью волшебной палочки можно было создать ситуацию, когда ей пришлось бы давать ужин и оказалось бы, что у нее прекрасный вкус, то у вас были бы основания дрожать за себя. Однако короли тоже рабы привычки. Дружба короля к вам имеет ту же основу, что его привычка к удобному жилью и окружению. Вы со своей стороны привыкли к его образу действий и мышления, к образу жизни. Вы его нисколько не стесняете, он не боится надоесть Вам. Как же Вы думаете, что у него хватило бы мужества однажды коренным образом изменить все это, совершенно по-другому обставить свою жизнь и представить публике как само собой разумеющееся такую радикальную перемену декораций в спектакле своей жизни?! Будьте также уверены, что дети очень мало интересуют короля. У него их достаточно, и не думаю, что он горит желанием взвалить на себя эту ношу. Смотрите, как мало он заботится, например, о графе Люке. Он никогда не вспоминает о нем, и я уверена, что он ничего для него не сделает. Ясно, что мы живем не при Людовике XIV».

Маршальша, знавшая короля с детства, судила верно. Скоро и отношения с прекрасной цыганкой стали для Людовика проходящей интрижкой, которая его утомила, как и все предыдущие. Как совершенно верно утверждала маршальша: король, раб привычки, был привязан к своей многолетней фаворитке. Почти 20 лет продержалась она у трона, хотя ее положению часто грозили опасности, а иногда оно висело на волоске. Она не была слишком жизнерадостным человеком, хотя хотела казаться им, а на самом деле обладала холодным рассудком и честолюбивым характером и к тому же железной волей, что удивительным образом сочеталось с ее слабым и изнеженным телом...

«Чем старше я становлюсь,– пишет она в одном из своих писем брату,– тем более философское направление принимают мои мысли... За исключением счастья находиться с королем, что, конечно же, радует меня больше всего, все остальное только переплетение злобы и низости, ведущее ко всяким несчастьям, что свойственно людям вообще. Прекрасный сюжет для размышлений, особенно для такой, как я».

И еще пишет ему маркиза: «Где бы ни встретили Вы людей, Вы обязательно найдете у них фальшивость и любые возможные пороки. Жить в одиночестве было бы слишком скучно, поэтому приходится принимать их такими, какие они есть, и делать вид, как будто не замечаешь это...»

В последующие годы ей больше не приходилось обольщаться чувствами короля к ней. Она знала, что была для него всего лишь снисходительным и преданным другом, а не возлюбленной. Он оставил ее при себе по привычке и из жалости. Он знал, какая она впечатлительная и легко ранимая, и опасался, что, если он распрощается с ней, она способна в отчаянии наложить на себя руки.

Она хорошо знала всех своих друзей и подруг. Связывало ли их с ней что-либо другое, кроме собственных эгоистических интересов? Может быть, только ее брат относился к ней совершенно бескорыстно? И что теперь значили для нее выражения преданности и любви какого-то Берни или Шуазеля? Не была ли вся ее жизнь сплошной ошибкой, несмотря на весь внешний блеск, если не исполнилась ее главная мечта? Ведь она мечтала о Франции, которая благодаря ее политике и ловкости, умению предвидеть станет могущественнее и увеличит свою территорию. Теперь же, в конце долгой борьбы, перед ней лежала Франция еще более разоренная, ослабленная, униженная, чем это было в начале царствования Людовика XV...

«Я боюсь, дорогая,– сказал как-то Шуазель своей камеристке,– что меланхолия овладеет ею и она умрет от печали».

И она умерла в 43 года. Однако остается только удивляться, что при ее тревожной жизни она еще протянула так долго. Ведь еще в ранней юности у нее нашли туберкулез легких, и она должна была придерживаться предписанного ей лечения молоком. Король вместе с ней возвращался в Париж, она продолжала круглый год «делать упражнения и придерживаться диеты» и «проводить жизнь на свежем воздухе и с открытыми окнами». Не обращая внимания на свое здоровье, часто простужаясь, в лихорадке, ослабленная кровопусканиями и выкидышами, продолжала она беспокойную придворную жизнь, где была центром, и поддерживала свой триумф своей одухотворенной красотой. И красота ее приходила в упадок одновременно с телом. Не помогали больше ни ухищрения в одежде, ни грим, ни украшения. Когда Помпадур стала придворной дамой королевы, она даже не могла следовать за ней в ее свите из-за сильного сердцебиения. Иногда ей даже казалось, как рассказывала ее камеристка, что сердце у нее прямо-таки разрывается от страшных толчков.