Кукла
Шрифт:
– Ну и скоты! И как я не напустил полицию на этих шутов?
Через три дня после странного поединка Вокульский сидел, запершись в кабинете, с неким паном Вильямом Коллинзом. Слуга, которого давно уже интересовали эти конференции, происходившие несколько раз в неделю, вытирая пыль в комнате рядом, время от времени прикладывал к замочной скважине то ухо, то глаз. Он видел, что на столе лежат книжки и барин пишет в тетрадке; слышал, что гость задает Вокульскому какие-то вопросы, а тот отвечает иногда громко и сразу, иногда вполголоса и неуверенно... Но о чем они беседовали таким странным
– Это по-какому же они? По-немецки-то ведь я знаю. Не по-немецки, бормотал слуга, - а то бы говорили: "Битте, майн герр..." И не по-французски: "Мусье, бонжур, ленди..." И не по-еврейски... так по-каковски же они говорят? Ну, видно, хозяин задумал знатную спекуляцию, раз уж стал болтать по-такому, что и сам черт не разберет... Вот уж и компаньона себе нашел... Холера ему в бок!
Вдруг раздался звонок. Бдительный слуга на цыпочках отошел от двери кабинета, громыхая, вышел в переднюю и, вернувшись через минуту, постучал к барину.
– Чего тебе?
– нетерпеливо спросил Вокульский, приоткрыв дверь.
– К вам тот барин, что уж приходил сюда, - ответил слуга и краешком глаза заглянул в рабочую комнату. Но, кроме тетрадей на столе и рыжих бакенбардов на лице пана Коллинза, он не увидел ничего примечательного.
– Почему ж ты не сказал, что меня нет дома?
– сердито спросил Вокульский.
– Запамятовал, - нахмурясь, ответил слуга и махнул рукой.
– Так проси его в залу, осел, - сказал Вокульский и захлопнул дверь в кабинет.
Вскоре в залу вошел Марушевич; он и входя был уже растерян, а увидев, что Вокульский встречает его с нескрываемым раздражением, еще более растерялся.
– Простите... может быть, я помешал... может быть, вы заняты важным делом...
– Ничем я сейчас не занят, - мрачно ответил Вокульский и слегка покраснел.
Это не ускользнуло от внимания Марушевича; он был уверен, что в квартире затевается что-то противозаконное либо скрывается женщина. Как бы то ни было, к нему вернулась самоуверенность, которую, впрочем, он всегда обретал в присутствии смущенных людей.
– Я отниму у вас всего минутку, - заговорил уже развязнее потасканный молодой человек, изящно помахивая тросточкой и шляпой.
– Одну минуточку.
– Слушаю, - сказал Вокульский. Он с размаху уселся в кресло и указал гостю другое.
– Я пришел извиниться перед вами, - с напускным оживлением продолжал Марушевич, - и сказать, что не могу услужить вам в деле покупки дома Ленцких...
– А вам откуда известно об этом деле?
– не на шутку изумился Вокульский.
– Вы не догадываетесь?
– с непринужденностью спросил приятный молодой человек и даже слегка подмигнул, однако не слишком явственно, ибо чувствовал себя еще не совсем уверенно.
– Вы не догадываетесь, дорогой пан Вокульский? Почтенный Шлангбаум...
Он вдруг замолчал, словно подавившись неоконченной фразой, а левая рука его с тросточкой и правая со шляпой беспомощно опустились на подлокотники кресла. Между тем Вокульский даже не шевельнулся, а лишь устремил на гостя пристальный взгляд. Он незаметно наблюдал за сменой выражений на лице Марушевича,
"Так вот кто тот приличный католик, которого Шлангбаум нанимает для аукциона за каких-нибудь пятнадцать рубликов, однако не советует давать ему на руки задаток? Ну-ну! И при получении восьмисот рублей за лошадь Кшешовского он почему-то смутился... так, так! И он же разболтал, что это я купил лошадь... Служит одновременно двум господам: и барону и его супруге... Да, но он слишком осведомлен о моих делах. Шлангбаум сделал промах..."
Размышляя, Вокульский спокойно рассматривал Марушевича. А потасканный молодой человек, будучи вдобавок весьма нервным, цепенел под взглядом Вокульского, как голубь, когда на него уставится очковая змея. Сначала он слегка побледнел, потом стал отыскивать на потолке и стенах какой-нибудь безразличный предмет, тщетно пытаясь отвести утомленные глаза, и, наконец, обливаясь холодным потом, почуствовал, что его блуждающий взор не в силах вырваться из-под власти Вокульского. Ему казалось, что угрюмый купец клещами сдавил его душу и он не в состоянии сопротивляться. Еще несколько раз он повертел головою и наконец с полным смирением уставился на Вокульского.
– Сударь, - сказал он сладким голосом.
– Я вижу, что с вами надо играть в открытую... Итак, я скажу сразу...
– Не трудитесь, пан Марушевич... Я уж знаю все, что мне нужно знать.
– Поверьте, сударь, вы введены в заблуждение сплетнями и составили обо мне неблагоприятное мнение... А между тем, даю вам слово, у меня наилучшие намерения...
– Можете не сомневаться, пан Марушевич, что я составляю свои мнения не на основании сплетен.
Он встал с кресла и отвернулся, что позволило Марушевичу несколько прийти в себя. Молодой человек быстро попрощался и, стремглав сбегая по лестнице, думал:
"Ну, слыханное ли дело! Какой-то ничтожный торгаш важничает передо мной! Честное слово, был момент когда я чуть не ударил его тростью... Наглец, честное слово. Он еще, пожалуй, подумает, что я его боюсь, честное слово... О, боже, как тяжело караешь ты меня за мое легкомыслие!.. Подлые ростовщики присылают ко мне судебного пристава, через несколько дней я должен уплатить долг чести, а этот купчишка, этот... негодяй... Хотел бы я знать: что вот этакий воображает, что он думает обо мне? Только это, ничего больше... Но, честное слово, он, наверное, кого-нибудь зарезал, не может быть таких глаз у порядочного человека! Ну конечно, он же чуть было не застрелил Кшешовского. Ах, нахальная тварь... И он осмелился так смотреть на меня... на меня, ей-богу!"
Тем не менее на следующий день он опять поехал к Вокульскому, но не застал его дома и отправился в магазин, велев извозчику дожидаться у входа.
Пан Игнаций встретил его широким жестом, словно предоставляя в его распоряжение все, что есть в магазине. Однако внутреннее чутье подсказало старому приказчику, что этот посетитель купит не больше, чем на пятерку, да еще, чего доброго, прикажет записать покупку в кредит.
– Где пан Вокульский?
– спросил Марушевич, не снимая шляпы.