Кукла
Шрифт:
– Мне очень приятно, милая кузина, что твои поклонники торжествуют... Только жаль, что за мой счет... Приветствую дам!
– прибавил он, кланяясь графине и председательше.
Графиня нахмурилась, Ленцкий смешался, панна Изабелла побледнела. Барон с вызывающим видом укрепил на носу сползающее пенсне и, не сводя глаз с панны Изабеллы, продолжал:
– Да, да... Мне необыкновенно везет с твоими поклонниками...
– Барон...
– вмешалась председательша.
– Ведь я ничего плохого не говорю... Я только сказал, что мне везет с...
Стоявший позади барона Вокульский
– На одно слово, барон.
– Ах, это вы, - ответил барон, пристально глядя на него.
Они отошли в сторону.
– Вы меня толкнули, барон.
– Извините, пожалуйста.
– Мне этого мало.
– Вы требуете удовлетворения?
– Совершенно верно.
– В таком случае, - к вашим услугам, - сказал барон, ища визитную карточку по всем карманам.
– Фу, черт! забыл карточки... Нет ли у вас, пан Вокульский, записной книжки и карандаша?
Вокульский подал ему визитную карточку и книжечку, в которую барон вписал свой адрес и фамилию, не преминув закончить ее лихим росчерком.
– Буду весьма рад, - сказал он с поклоном, - свести с вами счеты за мою Султанку...
– Постараюсь, чтобы вы остались довольны.
Они разошлись, обменявшись самыми любезными поклонами.
– В самом деле, скандал!
– сказал огорченный Ленцкий, который был свидетелем этого обмена любезностями.
Графиня рассердилась и велела ехать домой, не дожидаясь конца скачек. Вокульский едва успел подойти к экипажу и попрощаться с дамами. Прежде чем лошади тронулись, панна Изабелла высунулась и, протянув Вокульскому кончики пальцев, тихо сказала:
– Merci monsieur...*
______________
* Спасибо, сударь... (франц.)
Вокульский остолбенел от радости. Он остался на следующий заезд, но не видел, что вокруг него делается, и, воспользовавшись перерывом, уехал.
Прямо со скачек он отправился к Шуману.
Доктор сидел у раскрытого окна в поношенном ватном халате и правил корректуру своей этнографической брошюры; в ней было всего тридцать страниц, но, чтобы написать их, он использовал более тысячи фактов, книжечка была плодом четырехлетнего труда. Это было исследование о волосах населения Королевства Польского - об их цвете и строении. Ученый доктор всем говорил, что его работа разойдется никак не более чем в пятнадцати - двадцати экземплярах, однако же втихомолку заказал четыре тысячи и был уверен, что понадобится и второе издание. Постоянно подшучивая над своей излюбленной специальностью и сетуя, что она никого не интересует, Шуман в глубине души был уверен, что нет в мире культурного человека, которого бы не интересовал превыше всего вопрос о цвете волос и соотношении их поперечных разрезов. Как раз в эту минуту он задумался, не использовать ли в качестве эпиграфа к брошюре афоризм: "Покажи мне твои волосы, и я скажу тебе, кто ты".
Едва Вокульский вошел к нему и в изнеможении бросился на диван, как доктор, не утруждая себя вступлением, начал:
– Что за невежды эти корректоры! У меня здесь приведено несколько сот дробей с десятичными знаками, и, представь себе, половина из них переврана. Они думают, что какая-нибудь тысячная или
– Дуэль.
Доктор вскочил с кресла и бросился к дивану с такой стремительностью, что полы его халата взлетели кверху и он стал похож на летучую мышь.
– Что? Дуэль?
– крикнул он, сверкая глазами.
– И ты, может быть, воображаешь, что я поеду с тобой в роли врача? Буду смотреть, как два болвана стреляют друг другу в башку, и, может быть, еще кого-нибудь перевязывать?.. Нет, и не подумаю участвовать в подобном балагане!
– все громче кричал он, хватаясь за голову.
– Впрочем, я не хирург и давно распрощался с медициной...
– Да ты будешь не врачом, а секундантом.
– А-а, это другое дело, - без запинки отвечал доктор.
– С кем же?
– С бароном Кшешовским.
– Хорошо стреляет, - буркнул доктор, выпятив нижнюю губу.
– А из-за чего?
– Он толкнул меня на скачках.
– На скач... А что же ты делал на скачках?
– Выставлял лошадь и даже получил приз.
Шуман хлопнул себя по затылку и вдруг, подойдя к Вокульскому, оттянул ему верхние и нижние веки и внимательно посмотрел в глаза.
– Ты думаешь, я помешался?
– спросил Вокульский.
– Пока нет. Скажи, - прибавил он, помолчав, - ты это в шутку или серьезно?
– Совершенно серьезно. Я не приму никаких извинений и поставлю самые жесткие условия.
Доктор снова уселся за стол, оперся подбородком на руки и, поразмыслив, сказал:
– Юбка, а? Даже петухи дерутся только из-за...
– Шуман, осторожнее!..
– прервал Вокульский сдавленным голосом и встал.
Доктор опять пристально поглядел на него.
– Ах, уже до того дошло?
– пробормотал он.
– Ладно. Буду твоим секундантом. Суждено тебе разбить башку, так уж разбей при мне; может, чем-нибудь помогу тебе...
– Я сейчас пришлю сюда Жецкого, - сказал Вокульский, пожимая ему руку.
От доктора он отправился к себе в магазин, наскоро переговорил с паном Игнацием и, вернувшись домой, лег спать еще до десяти. Он заснул как убитый. Его львиная натура требовала сильных ощущений, только тогда восстанавливалось равновесие в его душе, терзаемой страстью.
На следующий день, около пяти часов вечера, Жецкий и Шуман ехали к графу-англоману, который был секундантом Кшешовского. Всю дорогу оба друга Вокульского промолчали, только раз пан Игнаций спросил:
– Ну, доктор, что вы на это скажете?
– То, что уже однажды сказал. Мы приближаемся к пятому акту. Это или конец дельного человека, или начало целой серии безумств...
– Самых отчаянных, ибо безумств политических, - воскликнул Жецкий.
Доктор пожал плечами и отвернулся: пан Игнаций со своей вечной политикой действовал ему на нервы.