Чтение онлайн

Мне казалось, горилла собирается броситься на меня и вцепиться в горло. На всякий случай я приготовился отшвырнуть её обратно толчком воздуха. Однако Невелим Диаконович сдержался.

— Всё, что вы сейчас сказали — бред несмышлёныша, начитавшегося дешёвых книжек с претензией на понимание человеческой психологии. Слышать это человеку с моим опытом попросту смешно. Было бы. Если бы я был склонен отнестись с юмором к этой ситуации торжествующего невежества…

— Вы правы, Невелим Диаконович. Я — невежда и невежа, я во всех отношениях хуже вас, и все те блага, которыми я обладаю, пролились на мою голову незаслуженно.

Я с любопытством смотрел на собеседника, гадая, что он будет делать. К сожалению, собеседником была горилла,

и мне было сложно по мимике судить о её эмоциях. Одно мог сказать точно: горилла зависла. Она долго смотрела на меня чёрными блестящими глазами и глубоко дышала.

— Вот видите, — пожал я плечами.

Но тут противник, который уже казался поверженным, перешёл во внезапную контратаку.

— Позвольте спросить, Александр Николаевич, зачем вы взяли меня с собой?

— Потому что вы можете летать…

— Бред. Бред. Бред. Вы можете летать сами, если пожелаете. Вы — стихийник. Ваша супруга — стихийница. Вы могли просто взять у меня амулетов и перемещаться, куда хотите. Вы могли обратиться к кому-нибудь из студентов или преподавателей-анимагов, чьё общество вам не противно. Вы же вытащили во Владивосток меня. Вы не хотите в это погружаться, и я возьму сей труд на себя, памятуя об аналогичной услуге, которую вы оказали мне. Вам невыносима мысль, что кто-то, пусть даже шапочно с вами знакомый, несчастлив. Вы всем норовите помогать. При этом проблемы людей придумываете сами, выбирая те, которые вам худо-бедно по силам решить. Делаете вы это от доброты душевной? О, нет! Для того, чтобы вас любили, Александр Николаевич. Вам комфортно, когда к вам все относятся по-доброму, и вы всеми силами создаёте себе такой плюшевый мирок. Во мне вы увидели одиночество и вытащили меня в это путешествие, полагая, что оно превратит нас в друзей. Какое достижение для графа Соровского — подружиться с нелюдимым и одиноким профессором Сицким! Несчастным стариком, единственная глупая и нелепая радость которого — прийти среди ночи покуражиться достижением, предпосылку к которому вы же ему и кинули с барского плеча. Не врите себе, Александр Николаевич. Теперь, когда вы понимаете, что в результате ваших действий я вновь сорвался в бездны зоопсихоза, вы места себе не найдёте. В ваших нездоровых фантазиях вы меня спасаете, и мы становимся друзьями. Но этого не будет. И вы утратите здоровый сон. Что же касается меня, то мне нравится быть собой. Я уже немолод, и почему бы мне не прожить остаток жизни так, как я хочу, не оглядываясь на вас и вам подобных, из которых состоит общество? Жалких, зависимых, бесконечно врущих себе невзрослеющих детей. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

Я молчал. Молчал и Сицкий. Как два умных взрослых человека, мы поссорились посреди длинной поездки и теперь считали мгновения до её окончания. Мгновений накапало ещё на час, спустя который я увидел в окне колоссальную деревянную стену, опоясывающую крепость.

Выяснилось, что извозчик взял столь большие деньги даже не из-за расстояния, а потому, что понимал: ему придётся в этой крепости заночевать с лошадьми.

— Не любят их у нас, боятся, — сказал он, разминая кости перед воротами. — А мне просто деньги очень нужны, вот и думаю — рискну. Сами-то назад — завтра? Или как?

— Да посмотрим сначала, как вообще дела обстоят.

— Справедливо…

А дела обстояли достаточно странно. Ворота были приоткрыты. Я просунул голову внутрь и присвистнул. Кажется, мы пришли в самый подходящий момент. Посреди пустого пространства в землю были вкопаны три столба. К первому привязана Диль, ко второму — енот, а кто был привязан к третьему — сказать было сложно. Третий горел. Перед ним стоял, выкрикивая слова на неизвестном языке, некий неустановленный джентльмен в чёрном цилиндре.

От мертвецов до города и обратно ходил поезд. Не то чтобы специально ради этих ребят устроили железнодорожную ветку, нет. Дорога была по

умолчанию, длинная, хорошая, та самая, по которой, собственно, во Владивосток и можно было приехать. Вдоль этой дороги и раздавались участки, которые никто особо не брал, ибо бросить всё и отправиться возделывать целину, регулярно отчитываясь об успехах в надзорные органы, дураков мало.

Пять лет назад мертвецам сгоряча наврали, что устроят железнодорожную станцию, по факту ничего не устроили, и чтобы попасть к месту службы Михею приходилось ни свет ни заря тащиться к ближайшей, там садиться на поезд, ехать минут сорок и далее либо пешком, либо, если время поджимает, на извозчике добираться до верфи.

Михей, что характерно, не жаловался никогда, ибо обладал ценным умением принимать жизнь такой, какая она есть, и устраиваться в ней с максимально возможным комфортом. Моя школа, что тут скажешь!

Постепенно жизнь менялась. Да, общественная доминанта гласила, что гомункулов не любят и боятся. Но откуда-то ведь взялись у них жёны, мужья? Всё же общество было не совсем однородным, и часть его готова была принимать необычное. Завелись и друзья, в частности — среди проводников и машинистов. Поезд стал сбавлять ход, проезжая мимо поселения гомункулов, и Михей запрыгивал на подножку, хватаясь за руку проводника, который немедленно вёл его в своё купе и поил либо чаем, если дело было утром, либо не чаем, если дело было вечером.

Последние два года Михей начал брать с собой сына, Митяя. Митяй подрос и интересовался работой. Посвящать себя сельскохозяйственной жизни он не желал, ибо унаследовал страсть отца к кораблям. Правда, строить корабли не было его мечтой, он рассматривал работу на верфи лишь как первую ступень карьерной лестницы. Второй ступенью должна была стать служба юнгой на корабле.

Тут существовали определённые сложности. Чтобы получить статус матроса, необходимо было пройти период ученичества. А ученики существовали на самообеспечении. То есть, выходили в плавание в статусе «принеси-подай, пошёл к чорту, не мешай», питались за свой счёт и не получали зарплаты. Матросы смотрели на них с презрением и изгалялись всячески. Но Митяя это не пугало, скорее перспектива заполучить такого юнгу пугала матросов. Его ведь ни побить, ни унизить. Что сделаешь с человеком, которому любая работа в радость, и он любого быка при этом кулаком в нокаут отправляет!

Митяй мечтал стать матросом, а затем как-нибудь постепенно дослужиться до капитана. Вишенкой же на торте он видел собственный корабль и, может, даже собственную пароходную компанию. В принципе, от человека, который за пять лет вырос на все двадцать, подобного вполне можно ожидать, и отец к мечтам отпрыска относился со всей серьёзностью.

В тот день, когда близнецы образовались на пороге, у Михея с сыном был выходной. Они собирались в город за покупками. В обычные-то дни с этим было сложно, освобождались поздно, когда и рынок, и магазины уже закрыты. Как обычно, вышли к железной дороге в условленное время. Поезд издал приветственный гудок, притормозил. С подножки вагона тянул руку улыбающийся проводник в блестящих очках. Гомункулы побежали, приравнивая свою скорость к скорости поезда.

Первым по традиции запрыгнул Митяй, затем проводник втащил за руку Михея.

— Ну-с, — потёр он руки, — а теперь давайте-ка позавтракаем!

— Благодарствую, мы дома уже, — отозвался Михей.

— Ты, наверное, никогда не слышал про второй завтрак. Ну, или хоть чайку.

Диалог этот был своего рода традицией, с незначительными модификациями он повторялся каждый раз с каждым проводником и в сознании взрослеющего Митяя являл собой один из столпов, на которых держится мир. Когда-нибудь, возможно (это не точно) папы не станет, и тогда Митяй, запрыгивая в поезд (все же так ездят, какие ещё билеты!), на предложение позавтракать будет солидным басом отвечать: «Благодарствую, мы дома уже», не задумываясь о том, кто — «мы». Традиция есть традиция. Понимать надо.