Чтение онлайн

— Я не большой поклонник вертикальной философии жизни. Вы вот свой выбор сделали скорее в горизонтальной плоскости, и я вас прекрасно понимаю…

— Как же так — в горизонтальной? Нет, Александр Николаевич, вы извините. Горизонтальное перемещение, разумеется, было, но я полностью сознавал, что сделаюсь главой целого исследовательского отдела. Ответственность, полномочия, деньги. Вы не подумайте, ваш подход мне также вполне понятен. Быть может, вас это мерзкое чувство никогда и не постигнет…

— Какое чувство?

— Погружения в болото. Горизонтально можно что-то менять хоть каждый день. Но в конце концов приходит понимание,

что нужно радикально поменять ракурс. Что ж, я, пожалуй, должен идти, мне необходимо показаться на службе и в целом, там… Если вдруг понадоблюсь, или просто по дружбе — вы заходите, вот карточка. После семи вечера всегда дома, ложусь поздно, не обеспокоите. Приятно было вас повидать до чрезвычайности, Александр Николаевич!

— Полностью взаимно.

На прощание мы с Леоновым даже обнялись. И вот я остался один. Рассмотрел чёрную, с белыми буквами визитную карточку, бросил на стол. Сам сел на кровать в позу мыслителя и задумался. Посещали меня когда-нибудь мысли о вертикальных передвижениях? Как будто бы и нет… Я довольно рано понял, что не переношу ответственности за людей. Как вообще можно отвечать за кого-то, кроме себя? Это надо либо им свою голову приставлять, либо верить в них, как в самого себя. А чтобы верить, надо как-то… настраивать, руководить грамотно, чтобы точно знать, что твои приказания будут исполнены. Этому учиться нужно, а учиться тому, к чему душа не лежит абсолютно — та ещё каторга.

От тяжких размышлений захотелось есть ещё сильнее. Я отыскал в ящике стола половинку карандаша и блокнот. Выдрал страничку, написал Сицкому записку, что ушёл в знакомый кабак, и оставил на столе. Окно оставил открытым, дверь запирать не стал. Красть всё равно кроме карты и записки нечего, а Сицкий может явиться и как человек, и как птица, и может даже забыть, что я его предупреждал. Кто его разберёт, учёного.

В кабаке было ощутимо меньше народа. Основной наплыв посетителей, видимо, ожидался вечером, а сейчас официанты работали на расслабоне. Как только я вошёл, навстречу мне выскочил сам Геннадий Афанасьевич.

— Очень хорошо, что вы вернулись! Вас как раз ожидают.

— Опять поклонники?

— Того не знаю. Господин очень хотел с вами повидаться, я осмелился сказать, что вы обещали заглянуть-с.

Вот-вот. А если бы я наврал и не заглянул, Геннадий Афанасьевич выглядел бы в глазах господина крайне отвратительно. И всё из-за меня. Вот она, ответственность! Сам себе не хозяин, зато другим — да. И как такое может нравиться?

— Вон тот столик, в углу. Видите, седовласый господин с прямой спиной сидит, скучает?

— Вижу. Ладно, пойду поздороваюсь. А как у вас насчёт еды?

— Настоятельно рекомендую вам суп харчо и шашлык! Шашлык буквально вот-вот доспевает, пальчики оближете!

— Уговорили, давайте и то, и другое. И можно с хлебом.

— Всё будет, всё устроим, а вы присаживайтесь!

Геннадий Афанасьевич усвистал, а я подошёл к указанному столику. Прямой и седой господин в костюме в мелкую клетку поднял взгляд, встал.

— Господин Соровский, я полагаю?

— Верно. С кем имею честь?..

— Павел Терентьевич Авель, к вашим услугам.

— Авель?

— Авель. Такая вот фамилия, с вашего позволения.

Авель смотрел на меня пристально. Судя по ощущениям, взгляд был рентгеновским, проникал прямо под череп и копался в мозгах. Ментальный маг? Возможно. К сожалению, у меня нет при себе Диль, чтобы ответить

на этот вопрос.

— Я не имею чести принадлежать к аристократическому сословию, — развеял мои опасения Авель. — Всего лишь успешный делец. Моё основное дело — издательское. И основную кассу — так уж вышло — делаете мне вы. Узнав, что вы в городе, я постарался встретиться с вами, потому что, как мне кажется, нам есть что обсудить.

— Вы полностью правы, — кивнул я. — Имеются вопросы. Давайте для начала присядем.

Утром случилось так, что Вадим Игоревич Серебряков, краса и гордость российской аристократии, возвращался домой в прескверном настроении. Он зашёл вечером в клуб «Зелёная лампа» всего на минуточку, просто показаться. Потом — будто какой-то провал, и вдруг он оказывается в другом клубе — бойцовском, принадлежащем Бекетовым. Делает ставку на господина Четвергова, вышедшего на ринг против однокурсника с утраченной фамилией, который имел неосторожность устно пройтись по человеческим достоинствам Четвергова, да ещё и сделал это в присутствии Воробьёвой.

Кто все эти люди, Серебряков знал весьма посредственно, а если не врать, то не знал и вовсе. Однако в лице Четвергова ему почудилось истинно аристократическое величие, и он поставил на самый дух.

Чем закончился бой, Серебряков не помнил совершенно, однако судя по неприлично большому количеству денег в карманах, аристократический дух Четвергова победил. Несмотря на это, Серебрякову было стыдно и грустно.

Любой рабочий мужик, возвращаясь домой после подобной ночи, знал бы, что дома его ждёт скандал, который быстро закончится, как только он вывалит из карманов выигрыш. Серебряков же знал, что денег у него и без того — куры не клюют, и жена и сын, увидев трофейные купюры, только плечами пожмут. Нет, это хорошо, когда семья не знает нужды! И скандала никакого не будет, потому как нет причин для скандала, Прасковья Ивановна знала, за кого шла, да и Игорь должен был понимать, от какого отца рождается.

И всё-таки было стыдно и грустно. Казалось, жизнь идёт как-то не так, и надо бы её изменить, но как менять — непонятно.

«Мне уже за тридцать, — думал трезвеющий и уставший Серебряков, покачиваясь в карете, — а живу я до сих пор так, будто только выпустился из академии. Удержу не знаю. Чего ради живу я на земле? Не попросить ли на службе больше полезной работы? Давненько я никуда не ездил…»

Тут Серебряков опять вспомнил, что у него есть семья, и свинтить на несколько месяцев в дальние края (где образ жизни его мало поменяется, прямо скажем) было бы цинично. Семью надо брать в расчёт. Но больше пяти тихих семейных вечеров подряд Серебряков выдержать не мог. Могучее непокорное сердце звало его туда, где кипела, бурлила жизнь!

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — услышал Серебряков с улицы и поначалу не обратил внимания.

Его мысли занимала собственная жизнь. Может быть, внутри себя он сам кричал так же, а потому посчитал крик сей внешним отражением своего состояния.

Но крик длился и длился. Сначала он приближался, потом начал отдаляться, становясь тоньше, сообразно доплеровскому эффекту. И Серебряков встрепенулся. Быть может, здесь речь идёт о приключении!

Все тяжёлые мысли разом вылетели из головы. Глаза сверкнули. Серебряков стукнул кулаком в стенку кареты и крикнул: