Чтение онлайн

— Он болен? — В голосе Фелисити послышалась тревога. Фелисити вглядывалась в личико малыша. — Он прекрасно выглядит.

— Это всего лишь ушная инфекция. Фелисити поджала губы.

— У тебя тоже такое бывало…

— Да?

— Однажды доктор даже посчитал, что потребуется эта… аспирационная трубка. Я была в ужасе, несмотря на то что он сказал все, что мог, убеждая меня, что ты ничего не почувствуешь. Помню, я вздохнула с облегчением, когда он потом сказал, что в этом нет необходимости.

Мадди не находила слов. Она удивлялась, что ее мама говорит и ведет себя совсем как… мама.

Фелисити вручила малыша Мадди, чтобы она дала ему лекарство, а потом бутылочку с молоком, и направилась к холодильнику.

— Ты

голодна?

— Нет, но вот ты, наверное, голодна. Фелисити обернулась к дочери.

— Что, если мы съедим по сэндвичу? И затем… если хочешь… поговорим о том, что случилось.

Мадди сразу напряглась, собираясь возразить. Она не хотела говорить о том, что случилось. Она не хотела говорить о Майкле. Не хотела думать о нем. Не хотела когда-либо снова его увидеть.

Фелисити повернулась к холодильнику и проверила его содержимое.

— Так, давай посмотрим, — сказала она, прежде чем Мадди смогла что-то ответить. — Что мне приготовить?

— В мясном отделении есть несколько холодных котлет. А хлеб — наверху.

— Замечательно. — Фелисити взяла три упаковки из мясного отделения. Затем вытащила горчицу и нашла батон хлеба.

Пока Фелисити готовила, Мадди наблюдала за матерью со смешанным чувством удивления и печали. Она не могла припомнить из своего детства хоть одной подобной сцены. Мадди вспоминала свои мечты, навеянные телевизионными шоу: вот мама готовит для нее ее любимые сэндвичи, наливает большой стакан молока, обещает сладости, если она съест все, что у нее на тарелке. Но как Мадди ни напрягала свою память, она видела только нянь, домработниц и соседок, которые действительно кормили ее ланчем. Если они не получали приглашения на обед от друзей или коллег Фелисити, то всегда, когда оказывались вдвоем, обедали в ресторанах. Рестораны не были роскошью для Фелисити. Рестораны были привычкой.

Фелисити просто положила мясо на ломтик хлеба, получила одобрение Мадди на горчицу и тщательно намазала ею другой ломтик хлеба, затем сделала сэндвич и разрезала его пополам.

— Тимми тебе не помешает? — спросила Фелисити, кладя половинку сэндвича на тарелку и поднося ее к сидящей Мадди.

— Конечно, — ответила Мадди. — С тех пор как у меня Тимми, я поняла, что матери или те, кто их заменяет, быстро овладевают способностями осьминогов.

— Да, — согласилась Фелисити. — Это насущная необходимость. Я часто сожалела, когда ты была ребенком, что у меня только две руки. — Она села за стол напротив Мадди, положив свою половинку сэндвича на пеструю, всех цветов радуги, салфетку, но не притронулась к еде. — Давай, — проговорила Фелисити. — Откуси и скажи мне, как он.

Мадди не могла не улыбнуться. По взволнованному, озабоченному лицу Фелисити можно было подумать, что речь идет о шедевре кулинарного искусства. Переложив Тимми на одну руку, Мадди взяла сэндвич и надкусила его.

— Очень вкусно, — сказала она, не успев прожевать.

Фелисити улыбнулась; гордость светилась в ее глазах, когда она взяла свою половинку.

— Конечно, не совсем как у «Росси», но неплохо. Тимми допил свою бутылочку, как раз когда Мадди и Фелисити закончили с едой. Фелисити встала.

— Теперь дай мне Тимми. Ему нужно срыгнуть. — Она улыбнулась, видя изумленное выражение на лице у дочери. — Ты, вероятно, удивишься, Маделин, но обычно я добивалась, чтобы ты несколько раз как следует срыгнула. Мадди усмехнулась.

— Надо же!

Фелисити прижала Тимми к своему плечу, вспомнив в последнюю минуту про полотенце, которым прикрыла плечо на случай, если Тимми срыгнет.

— Забавно, как все это возвращается. Будто навыки езды на велосипеде. — Она перестала похлопывать Тимми по спинке. — Хотя я и не училась ездить на велосипеде. — Она снова начала ритмично похлопывать Тимми, прислонившись к столу, но глаза ее, глядевшие на дочь, оставались немного печальными. —

Я никогда не училась тому, что необходимо знать матери. — В ее голосе слышалось сожаление. — Иногда я думаю — ведь я могла бы быть другой.

— В каком смысле — другой? — тихо спросила Мадди.

— Мы обе упустили столько случаев быть вместе. Я никогда не приходила ни на один из твоих спортивных праздников и не была ни на одном школьном рождественском спектакле, где вы летали по сцене, будто вы ангелы… а однажды тебе поручили быть волхвом.

Мадди уставилась на мать.

— Я даже не думала, что ты знаешь, как я однажды была волхвом.

Фелисити печально улыбнулась.

— Я следила за всеми вашими школьными мероприятиями. Вероятно, ты бы не поверила, но я хотела быть на каждом из них. Да, я хотела. И — не могла. При наших обстоятельствах я была вынуждена делать карьеру. Впрочем, не скажу, что сожалела об этом. Я всегда любила то, что делала. Мне все хорошо удавалось с самого начала. Но вот забота о ребенке… Меня просто подавляла эта немыслимая ответственность материнства. Ты была такой маленькой, такой беспомощной. Мне полагалось быть сильной, уверенной. А я не была. Я тоже ощущала страх и беспомощность. Глаза Мадди наполнились слезами.

— Я была так одинока в этих ужасных школах-интернатах. Я чувствовала себя совсем покинутой. — Снова вырывались у нее с такой злостью, что Мадди сама испугалась — не меньше Фелисити.

Фелисити кивнула, не пытаясь оправдываться, но также отказываясь приносить извинения.

— Хотела бы я лучше совмещать роли деловой женщины и матери. Матери-одиночки, замечу. Я делала все, что могла. И тоже, поверь, очень часто страдала от одиночества. Бывало, сижу ночью в полной тишине в каком-нибудь отеле и борюсь с собой — мне хотелось просто позвонить в твою школу и потребовать, чтобы они отправили тебя ко мне ближайшим рейсом на самолете. Наши встречи были такими короткими. Но мне казалось, что нельзя нарушать распорядок твоей жизни. Может быть, я ошибалась.

Слова матери несколько смягчили боль Мадди. Она смогла наконец поверить, что ее мама по-настоящему о ней заботилась. Искренне любила ее. И собственный ее опыт в прошедшую неделю с Тимми… да и с Майклом тоже… помог Мадди понять, как бывает трудна любовь… и сколько горечи в материнстве.

В этот момент Тимми громко и непривычно срыгнул. Обе женщины рассмеялись, расставаясь на миг со сладостно-горькими воспоминаниями.

Тимми смотрел на них обеих и хихикал.

— Он — прелестный малыш, — сказала Мадди. Фелисити взглянула на дочь с нежной улыбкой.

— Не совсем такой, какой была ты. — Она резко передала Тимми дочери и пошла в холл за сумкой. Вернулась на кухню и достала свое портмоне. Открыла его в том месте, где было отделение для фотографий.

Там лежала только одна фотография — старая, с потрепанными краями.

Фелисити очень осторожно извлекла ее и протянула Мадди.

Мадди долго молча разглядывала фотографию, в то время как Фелисити стояла позади дочери.

— Посмотри, какая ты была ласковая. Ты любила прильнуть ко мне — вот как на фотографии. Тебе было почти столько же, сколько сейчас Тимми, когда тебя щелкнули. Я только вытащила тебя из кроватки, ты была еще сонная, но, увидев, что я улыбаюсь, сразу же улыбнулась в ответ. — Фелисити полезла в сумочку за платком и вытерла глаза. — Посмотри, ты была красивым младенцем, Мадди. Прелестной, красивой, замечательной малышкой. — Фелисити обняла стоявшую к ней спиной Мадди и прижала к своей груди. — Если я тебя чему и научила, дорогая, — спокойно сказала Фелисити, — так это добиваться желаемого. Мне никогда не хотелось, чтобы ты чего-то лишала себя. Я говорю не только о карьере, Мадди. Я говорю о любви. О настоящей любви. О прочной любви. О любви, за которую ты готова сражаться. Я знаю, Майкл причинил тебе боль, но, возможно, когда он объяснит…