Гений
Шрифт:
Но афинянин покачал головой.
— Это не мерзкие сиракузяне, — ответил он. — Это «Саламиния». Она только что прибыла сюда в гавань.
– - «Саламиния»? — одновременно спросили Алкивиад и Никий, оба одинаково пораженные. «Саламиния» была официальной триерой афинского государства, и никогда не уплывала далеко от дома, ну разве что по очень важному делу. Тем не менее, посмотрев в направлении гавани, Алкивиад без труда разглядел, как команда триеры вытаскивает ее из моря на желтый песок пляжа. — Что она тут делает? — спросил он.
Никий посмотрел на него с выражением
— Держу пари, что я знаю, — сказал он. — Держу пари, что нашелся человек, который сказал афинским гражданам правду, поведав им о том, как были осквернены все гермы в полисе.
— Я тут был ни при чем, — сказал Алкивиад. Он говорил это уже неоднократно — с тех самый пор, как произошли эти надругательства. — И кроме того, — добавил он, — здесь, в Сицилии, афинских граждан немногим меньше, чем в полисе.
— Таким способом тебе не увернуться, — сказал Никий. — Ты напоминаешь мне своего дорогого учителя Сократа, который использует неверную логику, дабы расправиться с верной.
Алкивиад уставился на него так, как если бы Никий был червяком, которого он только что раздавил подошвой своей сандалии:
— То, что ты говоришь о Сократе, было бы ложью, даже если б ты придумал эту фразу сам. Но ты взял ее из «Облаков» Аристофана, и прокаркал словно ворон, которого обучили говорить слова, но не обучили понимать их смысл.
Щеки Никия покраснели подобно железу на наковальне, по которому долго бил молот. Алкивиад побил бы его с удовольствием. Вместо этого, однако, он презрительно повернулся к Никию спиной. Но это снова направило его взгляд на «Саламинию». Там, на берегу, некоторые афиняне указывали на холм, на котором он стоял. Двое человек, чьи золотые венки указывали на официальность их миссии, двинулись по направлению к Алкивиаду.
Он быстро пошел им навстречу. Таков был его стиль — всегда и везде. Он хотел сам вершить события, а не ждать, пока они свершатся с ним. За Алкивиадом последовал Никий.
— Приветствую вас, друзья! — воскликнул Алкивиад, ощущая на языке вкус лжи. — Вы ищете меня? Я здесь.
— Алкивиад, сын Клиния? — формальным тоном спросил один из новоприбывших.
— Ты знаешь, как меня зовут, Гераклид, — сказал Алкивиад. — Чего ты хочешь?
— Я думаю, сын Клиния, что ты знаешь, чего я хочу, — ответил Гераклид. — Афинский народ приказывает тебе возвращаться в полис и защищать себя против серьезных обвинений, выдвинутых против тебя.
Все больше и больше гоплитов и гребцов собирались вокруг Алкивиада и людей, только что прибывших из Афин. Это был военный лагерь, а не мирный город — многие из воинов держали копья или носили на поясе мечи. Посмотрев на них, Алкивиад улыбнулся, ибо он знал, что они на его стороне. Он спросил громким голосом:
— Я арестован?
Гераклид и его увенчанный товарищ облизали свои пересохшие губы. После сказанного Алкивиадом слова воины заворчали и закачали копьями, а некоторые из них обнажили мечи. Собравшись с духом, Гераклид ответил:
— Нет, ты не арестован. Но тебе приказано защищать себя, как я уже сказал. Как может человек,
— Да, в самом деле, как? — пробормотал Никий.
И снова Алкивиад бросил в его сторону взгляд, полный презрения. После чего он о Никии забыл. В настоящий момент Гераклид и его товарищ заслуживали большего внимания. Как, впрочем, и воины с моряками — собственно, они-то заслуживали внимания еще большего. Улыбнувшись и издевательски кивнув, Алкивиад сказал:
— А как кто бы то ни было может занимать высокую общественную должность, если любой лживый глупец может измыслить подобные обвинения и выдвинуть их против него?
— Это верно, — прорычал один из гоплитов прямо в ухо Гераклиду. Он был большим, мускулистым силачом с окладистой черной бородой — так обычно выглядели борцы или панкратисты. Алкивиаду бы очень не хотелось, чтобы такой человек рычал ему в ухо, да еще при этом сжимал копье до побеления костяшек пальцев.
Судя по непроизвольному шагу назад, Гераклиду это также пришлось не по вкусу. Дрожащим голосом он сказал:
— Значит, ты обвинения отрицаешь?
— Конечно, отрицаю, — сказал Алкивиад. Краем глаза он заметил Сократа, который пробивался вперед через собравшуюся толпу. Многие пробивались вперед, но Сократу, несмотря на его годы, это удавалось лучше других. Может быть, ему помогало написанное на его лице живое любопытство. А может, и нет — таким любопытным он казался почти всегда. Но теперь придется подождать и Сократу. Алкивиад продолжил: — Я утверждаю, что все эти обвинения — сплошная ложь, придуманная собаками, которые сами ни на что великое не способны, а потому готовы растерзать тех, кто способен.
Воины и моряки одобрительно зашумели. Гераклид снова облизал губы. Он наверняка знал еще до отплытия «Саламинии», что вернуть Алкивиада будет непросто. Но знал ли он, что это будет настолько непросто? Алкивиад в этом сомневался. Издав что-то вроде вздоха, Гераклид сказал:
— Проголосовав по предложению Теталла, сына Кимона, афинский народ одобрил решение о том, чтобы вызвать тебя домой. Подчинишься ты демократической воле Собрания или нет?
Алкивиад поморщился. Он никогда не испытывал почтения к афинской демократии, и при этом нисколько не скрывал своих чувств. Вот почему его ненавидели всевозможные демагоги, каждый из которых обожал слушать в Собрании звук собственного голоса. Он сказал:
— Я не могу надеяться на праведный суд в Афинах. Мои враги настроили народ в полисе против меня.
Гераклид мрачно нахмурился:
— Ты откажешься подчиниться воле Собрания?
— В данный момент я и сам не знаю, что сделаю. — Алкивиад сжал кулаки. Что ему хотелось сделать — так это выбить все самодовольство из стоящего перед ним толстого сиятельного глупца. Но нет, так не пойдет. Этого делать не следует. Сейчас он и сам, обычно столь быстрый и решительный, с трудом понимал, что делать следует. — Дай мне время подумать, о великолепный, — сказал он и полюбовался на то, как покраснел Гераклид от сарказма. — Я сообщу тебе мой ответ завтра.