Эксперимент
Шрифт:
Теперешний дублер (Филипп не захотел давать ему человеческого имени, чтобы не обидеть своего няньку) знаниями, похоже, превосходил Зенона, умел принимать серьезные, даже рискованные решения, однако покладистым его назвать было нельзя. За три года совместных полетов Филипп так и не перешел с ним на дружескую ногу. Да, он был исполнительным и надежным помощником, жаловаться на него не приходилось, но подчеркнутая корректность его, а порой сухость и педантичность мешали сближению. Во время контрольного осмотра весной зубоскалы из экспериментального цеха вмонтировали ему дополнительный режим "моветон", для чего продержали три смены
К "моветону" Филипп не сразу привык; его коробили развязный сленг ерника, ругательства и скабрезности; он подумывал даже уже об изъятии второго режима. Однако со временем заметил, что вежливо-холодный, пуританский тон помощника скоро начинает претить ему, раздражает, отталкивает, а на такой основе дружеского контакта ждать, конечно, нечего.
Дело доходило до того, что, выслушав очередной учтиво-уставной ответ своего напарника, Филипп в сердцах переключал его на второй режим и, слушая брань и похабщину, словно отдыхал душой. Очевидно, подумал он, есть смысл в таких переменах, не зря постарались ребятки из экспериментального, не нули в психологии: ведь тут своего рода профилактика. И он оставил все, как есть, и так и стал называть про себя дублера в зависимости от режима: то Бонтоном, то Моветоном, хотя на второй и переходил редко.
– Желаю вам нормально нырнуть, - сказал он роботу.
Тот слегка повернул голову, наклонил ее:
– Благодарю, командир.
– Привет!
– Привет.
И Филипп двинулся в салон. Проходя мимо уникума, он щелкнул его по пластиковому уху.
– Ну что, почтенный, записал мои мысли?
– Сильных эмоций не было, - отозвался тот.
– Не было, значит?
– Нет.
– То-то! Сукин ты сын, шпик, зануда недоношенная. Пиши-пиши, фиксируй, регистрируй, протоколируй - посмотрим, что у тебя получится, что ты им донесешь, если вернешься.
Уникум промолчал, но на слова Филиппа прореагировал дублер - он повернулся вместе с креслом и спросил:
– Мы не вернемся, командир?
– Как это не вернемся! Вернулись раз, вернемся и в другой. Иначе быть не может. Просто я хотел попугать нашего коллегу, пусть попереваривает информацию. А то уж очень ему скучно без дела.
– Он не без дела, командир, - сказал Бонтон.
– Вы это сами отлично понимаете.
– Ах, ладно! У нас ведь "разгрузочный", не так ли? Можно и поразвлекаться. Привет, дружище, не беспокойтесь, все будет хорошо!
– Привет, - отозвался дублер и повернулся к пульту.
4
Зенон сидел у иллюминатора и, заглядывая в него, говорил:
– Вон справа - Лев. А еще чуть правее - Дева. Помнишь, когда мы с тобой...
– Ты становишься сентиментальным, старина, - добродушно прервал его Филипп, переодеваясь.
– Осторожнее! Сначала сентиментальность, потом впадание в детство, а потом... Потом, сам знаешь, что бывает.
– У тебя сегодня легкое настроение, - сказал Зенон, и глаза его мигнули.
– Что правда,
– Пить будешь?
– Как всегда: бокал легкого вина. Моего! Легкое вино приличествует легкому настроению. Ты еще не забыл, что я пью в дороге? И что ем?
– Не забыл.
– Отлично.
Зенон удалился.
Филипп снял комбинезон, набросил халат, пошел в ванную, вернулся и сел за стол.
Да, настроение действительно легкое. И он выпьет два бокала, так и быть. Потому что необыкновенно легкое настроение, потому что "разгрузочный", потому что он привезет на землю из этого полета то, что не привозил никто и никогда.
– Два бокала, Зенон!
– крикнул он через плечо.
– Не один, а два! Я буду долго спать! Я хочу долго спать!
Зенон внес завтрак. Вино в бокале золотисто искрилось. Филипп улыбался, потягивая его.
– Извини, старина, но, честное слово, мне жаль, что ты не можешь отведать этой прелести. Какое непростительное упущение в вашем устройстве! Сейчас бы мы чокнулись с тобой и вместе насладились. Что скажешь, а?
– Я думаю, сделать робота-пьяницу - не такая уж непосильная задача.
– Не знаю. Но это был бы истинно человеческий акт.
– Конечно, - сказал Зенон, - не мое дело, может быть, но все это, Фил, истерия.
– Ничего страшного.
– Филипп смотрел на пузырьки, поднимающиеся со дна бокала.
– Ничего, старина, страшного. Высплюсь, и все придет в норму.
– Ты думаешь, этот твой Бонтон нырнет нормально?
– Проверено.
– Конечно, он свое дело знает.
– Но?
– Но он эгоистичен, замкнут, как за стеной. Это новое поколение... Они слишком много о себе воображают.
– Пусть воображают. Мне важно, что ему можно доверять.
– Дело он знает, - повторил Зенон и уселся возле иллюминатора.
– И все же с такими нервами, Фил, с таким дублером - и в такой полет...
– Какой полет?
– По-моему, ты держишь на Рака. По только что проложенному тобой коридору. Я ошибаюсь?
– Уж не научился ли ты читать мои мысли, старина, как этот наш любезный уникум?
– Ты недооцениваешь его работу, Фил. Она очень важна.
– Как бы ты себя чувствовал, старина, если бы знал, что за тобой постоянно, неусыпно шпионят?
– Добросовестная, детальная фиксация обстановки, состояния пилота и корабля - по-твоему, это не имеет смысла?
– Но он ведь дает ложную информацию обо мне! Я ведь не в состоянии себя свободно проявлять, когда знаю, что он все видит!
– Пойми, он просто датчик, и привыкни, как ты привык к датчику. Ведь ты привык?
– Ну да! Ты - универсус, тебе виднее.
– Я был универсусом, а теперь я - нянька.
– Ах, старина-старина, если бы ты только мог понять, что делается вот тут...
– Филипп приложил руку к груди.
– Вот в Центре, наконец, пришли к единому мнению, что "разгрузочные" полезны. Полезно, когда "бродяга" предоставлен самому себе и волен болтаться, где ему вздумается. Разгрузка, исцеление. Но спецслужба, - без ее визы, сам знаешь, ничего не бывает, так вот она согласна завизировать это уложение лишь в том случае, если и во время "разгрузочных" на борту будет торчать уникум. Мало им рабочих рейсов, что ли?