Эксперимент
Шрифт:
– Непредвиденное, - повторил он, пытаясь собрать волю.
– А впрочем, что тут непредвиденного?
– продолжал он, словно обращаясь к самому себе.
– У нас ведь тоже животные, например, разговаривают звуками!
– Не беспокойся, - мягко произнесла она, все так же глядя на него широко раскрытыми глазами.
– Жара!
– Он терял последнюю власть над собой.
– Сделай же что-нибудь!
И в тот же миг палящий свет ФК 12-С 4874 заслонили кроны деревьев, над головой повисли ветки незнакомых пахучих кустов, и Филипп подумал, что
– Хорошо?
– Да, - отозвался он.
– Удивительно. Музыкальная планета. Опера.
– И ему подумалось, что другого названия у этой планеты и не может быть.
– Правильно, Опера!
– Звонкий смех ее трелями разнесся вокруг.
– Я твоя, - сказала она и прижалась щекой к его ладони, и ладонь стала голубеть.
– Твой муж...
– Голос отказывался ему повиноваться.
– Ты сказала, ты жена...
– Да.
– Она кивнула.
– Ему не будет больно.
– И я женат, - прошептал он.
– Там, на моей планете... Жена, двое детей. И им будет больно. Ты понимаешь?
– Конечно. Но я научу тебя, и никому и никогда не будет больно.
– Я люблю их!
– крикнул он.
– И люблю ее!
– Конечно!
– в тон ему откликнулась она.
– Но сейчас ты любишь меня!
– Да, - ответил он...
Из-за леса плыли тревожные, методичные гудки: там, возле "Матлота" надрывался робот-дублер, там безостановочно, на грани возможностей трудился фиксатор и регистратор уникум, которому в достаточной степени было доступно и то, что происходит за пределами корабля. Но Филиппа теперь это не беспокоило: он ничего не слышал, никуда не спешил.
2
Дорога до дома казалась бесконечно унылой и долгой. Прибыв, отчитавшись и сдав материалы на дешифровку, Филипп подал рапорт об отпуске, который был ему тут же предоставлен. Два дня ушло на медиков, на собратьев "бродяг", посиделки в кафе, разговоры, мелкие незначительные делишки, после чего Филипп, забрав семью, отправился на давно облюбованную им Зеленую Гриву - тихий холмистый край. Там было солнечно, все благоухало и цвело, озеро кишело рыбой, леса - грибами и ягодами. Здесь при желании можно было сойтись с симпатичными людьми, но можно было и уединиться в тихом лесном домишке. И Филипп предпочел именно уединение, хотя жена и дети охотнее поехали бы к морю, на какой-нибудь модный курорт.
– Мы дикари!
– угрюмо сказал он разочарованному семейству.
– Мы позабыли, какими бывают первозданные запахи, как скрипит сосна, какая мелодия у ручья, как кричит перепел.
Впрочем, он не настаивал на совместном времяпрепровождении, и, отправляясь на рыбалку, спокойно соглашался отпускать жену с детьми к морю: мальчишке нравилось забавляться с волнами, девочке - играть в классики в компании таких же девочек, а жене - общество бывших однокурсниц. Они отправлялись на велоракете и вечером возвращались, а он целыми днями торчал на озере, и мысли его чаще всего были далеки от беспокойного поплавка и соблазнительных
Через неделю жена ночью сказала ему:
– Ты изменился, Фил. И ребята заметили. Все считают, что в последнем полете что-то произошло с тобой.
– Что могло произойти?
– ответил он.
– Ты отлично знаешь, что не может произойти ничего такого, что не стало бы известным. Уникум свое дело знает, Кора, его не проведешь.
– Он, конечно, свое дело знает, - вздохнула она, - но он ведь фиксирует и регистрирует только внешнее.
– Теперешние, к твоему сведению, фиксируют и эмоции. Если они достаточно ощутимо проявляются.
– Да, Виктор говорил.
– Виктор? Ты спрашиваешь у него обо мне?!
– Извини, да. В конце концов, он не только твой шеф, но еще и мой брат, так что в смысле этики...
– Ну, и что он тебе сказал?
– Он сказал, что дешифровка фиксаций уникума показала какое-то голубое свечение. Потом оно исчезло. И все было нормально. И только уже на самой границе Системы ты испытал очень сильное волнение... Которое с приближением к Земле стало убывать, - нерешительно закончила Кора.
– Ну и что?
– нервно произнес Филипп.
– Я давно не был дома. И потом, когда пересекаешь границу Системы... Разве это не естественно?
– Раньше этого не было.
– Она опять вздохнула.
– Я устал!
– проговорил он.
– Я правда устал, Кора. Потому, собственно говоря, и отпуск...
– Виктор сказал еще, что у них впечатление, что значительная часть информации уникума стерта...
– Вот даже как!
– сдерживаясь, чтобы не крикнуть, проговорил он. Стерта! И кем же? И каким образом?!
– И уже яростно добавил: - А братцу твоему не следовало бы выбалтывать служебные тайны!
– Разве это тайна?
– Дела специалистов не должны становиться достоянием неспециалистов! Есть, между прочим, такой пункт Устава. Во избежание кривотолков, некомпетентного трезвона! И Виктор не имеет права пренебрегать этим. И ты тоже! Я ведь не берусь судить о твоем художественном конструировании. "Стерта"!
– добавил он, остывая.
– У них, видите ли, "создалось впечатление"... Разве ты не знаешь, что стереть записи уникума невозможно? А вмешиваться в его работу я не имею права, то есть не имею права отключить его хотя бы на секунду - за это я был бы немедленно уволен. Или это для тебя новость?
– Прости, - сказала она, - что затеяла этот разговор. Я думала, тебе плохо, хотела помочь...
Он заставил себя обнять ее.
– Все устроится, Кора. Отдохну, и все устроится и объяснится. Я люблю тебя.
– Он и в самом деле почувствовал, что любит жену, и обнял крепче, потому что ему именно и захотелось крепче обнять.
– А что все-таки значит это голубое свечение, Фил?
– прижавшись к мужу, спросила она.
Он рассмеялся.
– Моя вечная и неисправимая женщина! Будем надеяться, что наши мудрецы там разберутся, что оно значит...