Эдем
Шрифт:
— Я слышала, что ты преподаешь исландский группе беженцев.
— Да, верно. Небольшой группе.
— И ты просишь их писать стихи?
— Откуда ты знаешь?
— У одного из наших сотрудников в том городке есть родственница, которая живет в доме с женщиной, недавно прибывшей в Исландию с двумя детьми и, как выяснилось, посещающей твои уроки. Так вот, родственница увидела ее конспекты и посчитала, что та вроде как пишет стихи.
Не знаю, насколько это можно назвать стихами. Они всего лишь упражняются в составлении простых предложений.
— В которых описывают свои чувства?..
— В том числе.
— И то, что их окружает?
— И это
— То есть речь идет об их искренних переживаниях?
— Не знаю…
— Можно сказать, это что-то типа хайку?
— Не уверена, насколько такое определение верно.
В телефоне повисает тишина. Даньель вопросительно смотрит на меня, и я жестом показываю ему, что уже заканчиваю разговор. Он садится в машину.
— Мы в редакции пришли к идее, что настало время исландской литературы беженцев.
Даньель уже теряет терпение и знаками показывает мне, что нам пора ехать. Ему хочется посмотреть финал футбольного чемпионата Исландии по телевизору, который мы купили, когда отвозили папу на похороны.
— Мы, естественно, все отредактируем и подправим что нужно. Твоя задача — сделать так, чтобы эмоциональная подача и синтаксис гармонировали. — Тюра понижает голос и чуть ли не шепчет в трубку: — Речь о поэзии, которая описывает, как возможно снести тяготы того, что зовется жизнью.
Я сажусь в машину и завожу мотор.
— Однако мы подумали, что было бы неплохо сохранить в тексте некоторые языковые огрехи, — разъясняет редактор.
Даньель искоса смотрит на экран мобильника, проверяя время, и дает мне знак, что пора сворачивать разговор.
— В качестве названия подошло бы «Стихи в бегах».
Стихи в бегах
Я подчеркиваю последнюю строку стихотворения в рукописи, присланной мне Тюрой, поскольку мне кажется, что она почти буквально воспроизводит текст эстонской поэтессы Кристины Эхин. Я ищу стихотворение и обнаруживаю те самые слова. Действительно, схожесть очевидна, Кристина пишет: в эту секунду твой сын совершает убийство.
Горы и острова двинулись с мест своих, а град, огонь и сера пали с неба
От папы три дня никаких вестей, что на него непохоже, но когда он наконец звонит, рассказываю ему про бабочку, такую большую, что сначала мне показалось, что это птица. Поискав информацию в интернете, я обнаружила, что такой вид называется мертвая голова, это новый колонист с размахом крыльев до тринадцати сантиметров, мощным брюшком и характерным рисунком, напоминающим человеческий череп. Видимо, она пересекла океан с потоками теплого воздуха. Я нашла изображение бабочки, подпись под которым гласила, что тот же вид наблюдали на улице Савамири в Рейкьявике в начале лета, о чем я и сообщаю папе.
Папа находит эту информацию весьма примечательной:
— Значит, она сидела возле клена?
— Да, на стуле, что я поставила. — Я добавляю, что провела там полчаса на солнце, вычитывая очередную рукопись, но потом поднялся ветер и все мои листы чуть не разлетелись.
Папа говорит, что некролог будет напечатан в следующем номере журнала Ассоциации лесоводства и что он решил изменить вступление, приведя слова Чехова.
— Не напрямую, правда. Это вроде как Горький процитировал Чехова. В общем, первое предложение звучит так: «Если каждый человек на куске земли своей сделал бы все, что он может, как прекрасна была бы земля наша!»
Упоминаю о звонке таксиста.
— Свидетеля Иеговы [31] ?
— Да, его самого.
— Он все же вызнал у меня твой номер.
— Ты рассказал ему, что я занимаюсь лингвистикой и пытаюсь изменить свою жизнь?
— Возможно, намекнул. А что он хотел?
— Поговорить со мной о конце рода человеческого.
— Начал с того, что уже не за горами?
— Да, не за горами. А еще, что время истекает, и спросил, можно ли ему прочесть мне фрагмент из Библии.
31
Международная религиозная организация «Свидетели Иеговы» признана экстремистской, её деятельность запрещена на территории России.