Эдем
Шрифт:
Говорю, что не размышляла.
Наконец замечаю папу, который стоит возле каменной изгороди и оглядывает угодье.
— Вот, значит, твое царство, — произносит он. — Завтра подыщем место для клена.
Хлинюр говорил, что, если дерево переживет переезд, тогда оно наверняка укоренится и на новом месте.
Post mortem: посмертно
Кладу брошюру на стол в кухне; оказывается, во время поездки таксист разглагольствовал о неминуемом конце света и с папой.
—
Папа вешает пуховик «Канада-Гус» на крючок и сует руку в карман пиджака, откуда извлекает открытку. Показывает ее мне и говорит, что получил ее от Хлинюра посмертно.
— Он отправил ее с Канарских островов десять дней назад, но она пришла только сегодня утром.
На открытке бар у бассейна отеля на фоне красного заката. Такое впечатление, что открытка прошла через много рук. Папа переворачивает ее и читает мне вслух:
— Лесов на Канарах почти не осталось, а вот лавровые деревья и кактусы растут повсюду. Как и пальмы. Я даже наткнулся на миндальное дерево. Но самую большую радость мне доставила Канарская сосна, которая не похожа ни на какие другие сосны, что я видел. Ветер, дующий из Сахары, освобождает дерево от высохших иголок, но самое отрадное то, что корни у него достаточно глубокие, чтобы противостоять ветрам.
Папа убирает открытку обратно в карман и говорит, что думает остаться у меня на пару ночей, до похорон.
Предупреждаю его, что мне нужно работать, а еще завтра у меня урок в городке.
— С беженцами?
— Да, с беженцами.
— А Даньель тоже в группе?
— Да, он лучший ученик, — отвечаю я с улыбкой. — Хотя он здесь и не так долго, как остальные.
Папа и Даньель виделись почти всякий раз, когда мы ездили в Рейкьявик, несколько раз папа приглашал нас к себе на ужин. Они и в шахматы играли; бухгалтер заметил, что у моего подопечного способности к математике.
Мои ученики уже могут строить предложения и обмениваться элементарными репликами на исландском. Мне кажется, теперь они стали живее, чем вначале. Практикуют язык в пекарне и, чтобы не заморачиваться со склонением числительных от одного до четырех, покупают пять булочек с глазурью и пять пончиков.
tveirsnudar (две булочки)
tvo snuda (две булочки)
tveimur snudum (двум булочкам)
tveggja snuda (двух булочек)
tvaer kleinur (два пончика)
tvaer kleinur (два
tveimur kleinum (двум пончикам)
tveggja kleina (двух пончиков)
На самом деле группа уменьшилась на троих человек: выбыл один подросток, товарищ Даньеля, который переехал за границу с родителями, и двое детей помладше, которые ходят в начальную школу. По словам Даньеля, их родители тоже хотели бы перебраться поближе к родственникам, которые поселились в стране с более мягким климатом.
— Я лягу спать на диване и не буду тебе мешать, пока ты работаешь, — говорит папа, доставая из пакета котлеты, банку краснокочанной капусты и горошка и убирая все в холодильник.
Некоторое время он молчит, но я чувствую, что ему хочется о чем-то мне сказать. Он садится на зеленый диван.
— Много чего важного узнаешь о людях, когда они уходят, — изрекает он наконец.
— Например?
— Хлинюр был не первым, кого окрестили Хлинюром, как он утверждал. И вообще, его звали не Хлинюр.
— А как же?
— Гардар. Я обнаружил это, когда писал некролог и собирал информацию о его бытности капитаном.
— Гардар?
— Да, Гардар Гардарссон. Только во взрослом возрасте он добавил себе имя Хлинюр и стал Хлинюром Гардаром Гардарссоном. Точнее, когда он перестал ходить в моря и поселился этажом выше надо мной. Тогда он представился Хлинюром и сказал, что сад — это то место, где человек обретает себя. На самом деле он изменил свое имя только после того, как посадил клен.
Очевидно, что это открытие смутило папу. Может, предложить ему в тексте некролога интерпретировать жизненный путь Хлинюра, основываясь на имени Гардар, которое, кстати, совпадает с множественным числом слова «изгородь», а также, что интересно, слов «сад» и «буря»? Наверное, не стоит.
— Люди думают, что знают своих друзей, но это не так.
Папа ложится на диван и подкладывает под голову руку.
— Несмотря на сорок лет хождений по морям, Хлинюр Гардар, по-моему, так себя в море и не обрел. Однажды он признался мне, что страдает морской болезнью.
Свою комнату я отдаю в распоряжение папы, а сама отправляюсь спать на чердак. Достаю постельное белье, папа надевает наволочку на подушку и взбивает ее, а я натягиваю пододеяльник на одеяло. Вместе мы расправляем простыню. Спрашиваю его о некрологе, и он говорит, что больше не хочет публиковать его в «Моргюнбладид», а предпочитает сделать это в журнале Ассоциации лесоводства.
— Там нет ограничений по длине текста, поэтому я смогу упомянуть о том, что Хлинюр надеялся дожить до тех времен, когда леса будут покрывать уже не три десятых процента обрабатываемой земли, а хотя бы полпроцента. Но этого ему не удалось.