Чтение онлайн

За это время я кончил дважды. Насчёт неё – не понятно. Но МУЛЬТИОРГАЗМИЯ налицо. Насколько я об этом слышал. Вся трясётся от вибрирующей дрожи и орёт, так, что стены ходуном. Не поймешь: то ли «скорую» вызывать, то ли катафалк.

Моих заслуг мало. Говорят, у них это врождённое. Всегда так – бабам лучшее и нахаляву (хотя, им детей рожать). Такое в моей практике впервые, товарищи алкоголики-тунеядцы…

Валяемся совершенно разбитые и удолбанные друг дружкой на кровати. В нос шибает мускусный запах пота, влагалищных выделений и посткоитального СЧАСТЬЯ. Сейчас можно в более спокойной обстановке подробнее рассмотреть её. Меж обескровленных (высосанных до капли), с, неровными на близком расстоянии,

краями губ застыла палочка сигареты. Бледно-розовая аббревиатура на папиросной бумаге. L&M. Ошизевшие глаза. Ресницы чуть подрагивают, словно забыли о своей главной работе, – порхать как бабочка и жалить как пчела. Но я и так ужаленный. Грудки её правильной, овощной формы. Лишь слегка сплющились от моих шлифующих притираний. Кожа на наших рёбрах красная и стёртая, как мельничные жернова. Ноги её даже длиннее, чем нужно. Вот почему ассоциации с циркулем.

Впрочем, её даже можно назвать костлявой…

– А ты, вообще, откуда такой прыткий взялся?

– С Луны, похоже…

– Работаешь? Учишься?

– Хватит. Отучился, где мог. Сторожем работаю. За 2 штуки рублей в месяц. В магазине стройматериалов. Охраняю унитазы, мастерки, оконные задвижки, дверные петли и цемент в мешках по 20 кг. Сплю на полу на матрасе. Читаю книжки: Сорокин, Болмат, Лимонов, Достоевский, Генри Миллер, Акутагава, Оэ, Буковски, Берроуз и тэ дэ. В этом году даже на День города не смог пойти из-за этой сраной работы. Только слушал, как автосирены от салюта верещали. Мой магазин как раз в центре, у фонтана. Тяжело… С улицы – пьяный смех всю ночь, женщины. А я там. Мастурбирую. Я вообще работать не люблю. Свободу люблю. Мне просто интересно по городу гулять. Воткнёшь себе в уши плейер с музыкой (гаражный панк и прочую чудинку) и ходишь себе, хоть в снег, хоть в зной, – за людишками наблюдаешь. Я ясно выражаюсь?..

– Угу…

– А ты кто сама?

– Директор рекламного агентства.

– У-ёбс! Понятно… а ты всегда им была?

– Неа… закончила истфак. Работала учителем в школе, даже нравилось, но денег вечно не хватало (у меня и сестра в машиностроительном техникуме преподаёт). Пошла работать администратором в дискотеку, во «Дворец». Знаешь?..

– Знаю. И прям так, сразу, админом?

– Ну… хозяин этой дискотеки спал со мной. Сначала барменом была, потом он меня стал возвышать. Но у такой карьеры есть свой потолок, сам знаешь. Поэтому ушла…

– Базара нет…

Вот они – парадоксы человеческой породы. Сначала хозяин дискотеки имеет школьную училку. А потом её же имеет маргинальный сторож. Только она уже не училка, а директор рекламного агентства. Всегда бы так. А то перебиваемся с калек на инвалидок…

– Послушай, а почему мы с тобой не предохранялись?..

Вопрос прозвучал как прямое попадание из дробовика «уличная метла» в висок.

…Голову снесло начисто. Мозговая жидкость и осколки черепа с пучками волос забрызгали жёлтые, в психоделический рубчик обои. Нижняя челюсть стала похожа на пиалу с красным чаем, чуть тепловатым, пульсирующим, как родник, на донышке. Асалям Алейкум – Алейкум асалям! Откушайте, барин…

Собрав мыслительные силёнки, отвечаю:

– Не знаю… Может потому, что от такой женщины, как ты, я готов заразиться даже вирусом Эбола. ТАКОЕ у меня впервые, – вымучиваю я говёное подобие комплимента, которое всё равно не скроет моего фатального отношения к жизни.

Но для человека, строящего карьеру, это не ответ. Машка молча выпускает сигаретный дым из ноздрей и губ. На переносице её примерзает прозрачная капелька пота.

1:0 не в мою пользу…

Набрасываю на плечи сеструхин халат, едва достающий мне до пупа (хорошо, уехала на пару дней) и выхожу к Гальке с Билем.

На кровати, едва прикрытый простынёй, –

распятый во сне Биль. В закрытую форточку безнадёжно бьётся отработанный алкогольный духан и табачный шмон. Кажется, между плинтусом и стеной залили сырое яйцо, которое там стухло. В комнате застыл зуд, не выдернутого из розетки и включенного на всю катушку, музыкального центра. Рядом, на полу, валяется бокс из-под компакт-диска Rollins Band. Get some – Go again. Сажают мне аппаратуру, падлы…

Гальки нет…

Толкаю Биля в плечо, покуда он, с испугу, не разлепляет веки.

– Слышь, куда Гальку-то дел?

– Я уздечку на залупе порвал… – слегка откидывает он простыню и показывает мне её изнанку с бурыми пятнышками крови. – Кувыркались, как в порнофильме.

– Я говорю, куда Гальку дел, пьянь? – отворачиваю я лицо в сторону, чтоб глаза не резало перегаром.

– Она блевать пошла…

Выхожу в коридор. По дороге вспоминаю, что у Биля почти неизлечимая форма гепатита. Цэ. Как-то весной он завалился ко мне с пакетом ганджи и на кухне, под минорный аккомпанемент из соплей, слёз и конопляного дыма, выдал душещипательную историю про то, как сдал анализы, оказалось «+», и теперь у него никогда не будет детей, и какой он хороший, и за что ж его Господь-Мудила наказал, такого малолетнего, ничего в жизни не успевшего…

Дверь в туалет – нараспашку. На пороге лежит голая нога с крашенными оранжевым лаком ногтями. Заглядываю. Спутанное мочало каштановых волос упёрлось в фаянсовый пьедестал унитаза, шея Гальки нелепо изогнута, по подбородку – неопределяемого оттенка сохлая струйка, правая рука привычно обхватила заляпанный тем же цветом стульчак. Остальное тело напоминает нечто эмбриональное, не вызывающее никаких сексуальных эмоций. Не будите невинное дитя российской педагогики! Да уж… теперь лучше вообще не будить. Наверняка в неё эта дрянь гепатитная через кровь вошла…

***

Блядь! Блядь! Блядь! Я стою на пороге Машкиной рекламной мастерской. Повсюду снуют мажористые мальчики-девочки с какими-то ножницами, рулонами цветной плёнки, банками с краской. Из динамика, стоящего на верстаке Sharpґа, тянет кота за яйца Филя Киркоров. За верстаком гнёт зажатую в тиски оцинкованную пластину мужик в очках с костяной оправой и с усами а-ля Адольф Гитлер. Его умудрённые 50-летним опытом жизни глаза плавают в линзах очков, как тритоны в сезон икрометания. Руки его невольно застывают на рычаге тисков, когда он меня замечает в двери.

Я стою как вкопанный и контрастирую…

С этой деловой атмосферой – запоздавшим на 70 лет скачком бывших совков в матёрый капитализм. Во всё это американское «MAKE MONEY!». Чувствуется, что все эти мальчики-девочки будто дорвались до какой-то им одним ведомой золотоносной жилы. По их сосредоточенным лицам и сноровистым движениям читается, что у всех у них есть в жизни чёткие цели и задачи. Свой вполне достижимый «Катай – садись и катай!». И над всем этим, одержимым карьерой и вожделенными $$$ столпотворением восседает ОНА. Та, с которой мы умаялись, трахавшись всю позапрошлую ночь. Мария. К уху прижата серебряная, не больше спичечного коробочка, трубка сотового, пальцы с отлакированными коготками лупят по клавишам компа, взгляд скользит от экрана монитора к раскиданным на столе накладным и отчёт-схемам. Она чувствует повисшее в мастерской с моим приходом напряжение, подымает глаза, и её взгляд гулко ударяется в моё солнечное сплетение, точно металлоискатель в руке секьюрити на контрольно-пропускном пункте в засекреченную генную лабораторию. Взгляд не дает мне пройти. Немеет, набирает побольше воздуху и затем – будто кричит во всё горло: «Хули тебе здесь надо, гондон!!!» Сверлит, отталкивает и выжигает калёным железом на лбу тавро «ИЗГОЙ-ПАРАЗИТ НА ТЕЛЕ ОБЩЕСТВА-ОТЩЕПЕНЕЦ-ЦИНИК-ПАНК».