Дети Солнца
Шрифт:
— Давай… За возвращение.
Хельга сделала несколько жадных глотков. Она предпочла бы воду, но брага была не противной: освежающей, терпкой, с кислинкой. Скъегги рассмеялся:
— Пей, пока лес не повеселеет.
Они передавали мех друг другу и опустошили его полностью, пока дошли до воды. Солнце к тому времени уже перевалило за середину неба.
Дом торчал на прежнем месте — гигантская серая жаба на паучьих лапах, раскорячившаяся на спине озера.
Скъегги велел ждать, а сам прошелся вдоль берега, что-то высматривая. Вернулся, обнял Хельгу и поцеловал в губы. Держал долго, пока земля не поплыла из-под ног. Хельга схватилась за широкие бока, чтобы не упасть,
— Хотел бы я, чтобы ты по-другому вошла в мой дом. Но нашу лодочку кликнуть не могу. Долго не был, потерял связь со всем, чем владел. Придется искупаться. Давай одежду — может, донесу сухой.
Хельга разулась, сняла накидку, платье — и замешкалась. Колдун засмеялся:
— Всё снимай!
Он уже освободился от куртки и стягивал сапоги.
Поколебавшись, Хельга скинула рубаху — и перехватила веселый, жадный взгляд, от которого кровь прилила к щекам, к груди, в шее. Сразу захотелось закрыться — но она знала, что закрываться от него больше не надо.
«Муж. Это мой муж», — сказала она себе. Хмельная, Хельга чувствовала свое тело как чужое: вот оно подобралось, стало более упругим, и по нему разлился приятный жар.
Скъегги запихнул одежду в мешок, пристроил на нем сверху две пары сапог и для прочности примотал веревкой. Цокнул языком:
— Скофти был прав, ты жадная. И горячая. Значит, не замерзнешь!
Без одежды Скъегги больше походил на человека. Кожа его, от природы смуглая, сейчас, по весне, поблекла и побледнела, однако шея и лицо уже успели загореть. Хельга не могла поверить, что он старше ее отца. Жилистый, широкогрудый, широкий в поясе, но без лишнего жира. На груди и лобке волосы светлее, чем на голове. Не рыжие — золотистые. Мужское его орудие, вздыбленное, плотно притиснутое к животу, под ее взглядом шевельнулось, как отдельное от Скъегги существо.
Темная, недавно из-подо льда вода оказалась по-летнему теплой, а еще мягкой, мыльной. Что это — колдовство Скъегги? Или она так разгорячена, что не замечает холода? Нет, видимо, все-таки колдовство: между телом и водой словно образовалась пленка из масла. Вода ласково гладила тело. Оно казалось смуглым, загорелым, как от другого человека. И красивым. Хельга никогда не думала, что может быть красивой, как никогда до встречи со Скъегги не чувствовала себя желанной. Она вертелась, пытаясь рассмотреть себя всю. Скъегги уже шел к дому, раздвигая воду грудью, высоко подняв мешок. Хельга поплыла за ним и догнала только у мостков — так уверенно и быстро он двигался. Схватила сзади за бока — он как раз забрасывал мешок на мостки. И тут же отпустила, смутившись. Скъегги обернулся с улыбкой во всю рожу, схватил ее за плечи, прижал к себе:
— М-м-м-м!
Закачался с ней в воде, завертелся вправо-влево, жмурясь, мыча и постанывая от удовольствия. Он был холодным и как будто закостеневшим. Что же, он заколдовал озеро только для Хельги? Нет, скорее — ее саму. Иначе доставили бы ей удовольствие объятия колдуна? Скъегги крепко поцеловал ее в макушку и подтолкнул к лесенке на мостки. Поднялся следом, отпер дверь со словами:
— Ну, жена, вот твои владения. Дом запущен и неказист, посмотрим, что ты с ним сделаешь.
Хельга вступила в темную пыльную горницу, вдохнула запах сырой шерсти, горькой золы от очага. Возбуждение преображало ветхие серые стены, грязный пол, груду одеял на кровати. Всё казалось интересным и таинственным, как тропа в лес, всё обещало приключение.
Она расплела косу, выжала сырые волосы. Они облепили спину и плечи, и сразу стало зябко.
Скъегги вывалил на стол одежду из мешка:
— Пристрой куда-нибудь. И вымети дом. А я займусь очагом.
Хельга
Хельга распахнула дверь — проветрить горницу. Нашла в углу веник из березовых прутьев, смела пыль и мусор в широкую щель у порога.
Скъегги выгреб золу, сходил за водой и тщательно умыл каждый камень очага, а после принялся рисовать на них золой колдовские знаки, как тогда, у родника. В центр очага положил полученный от Асдис камешек.
Закончив с этим, он развел огонь. Дрова брал березовые, сухие, из запаса в доме, и пламя загорелось яркое, чистое. Оно отражалось в лоснящихся камнях как в ручье.
Перед очагом, на потемневших от влаги досках пола, Скъегги расстелил снятое с кровати одеяло. Хельга устроилась на нем с куском мяса в руке. Скъегги сел рядом, обнял ее со спины, показал флягу — большую, размером с два мужских кулака, обмотанную кожаными ремнями.
— Ну, милая. Для леса мы достаточно пьяны, для дома еще нет. Пей, — он поцеловал ее в шею, дурачась, прикусил кожу. Развязал ленты платья, тесемки рубахи — и полез гладить грудь. Хельга замерла, прикрыв глаза. Какая корявая, холодная у него ладонь и какая гладкая, теплая кожа у нее самой! А чувствует она сразу и собственной кожей, и его руками.
— Выпей! — приказал Скъегги.
Хельга хлебнула из фляжки и зажмурилась — пробрало до слез. Здесь было что-то покрепче браги.
Запахи в маленьком ветхом домике стали резче, гуще. Загустел и свет — налился медовым золотом. Огонь плясал так резво, словно пытался выскочить из очага. Воздух над ним струился, дрожал, и Хельге чудилось, что они со Скъегги снова идут путем воды. Она невольно задержала дыхание. А Скъегги всё держал фляжку у ее губ. Она отпила еще несколько глотков. Теперь уже не только воздух дрожал — стены качались, как тростники под натиском волн, и крыша колебалась, как поверхность воды над головой ныряльщика. А когда стены остановились, ожил очаг. Камни подобрались перед прыжком, как маленькие хищники — кошки или песцы. А на месте огня металась огромная рыжая птица. Билась нежной грудью в обугленное дерево, резала крыльями гудящий воздух, теряла золотые, белые, алые перья.
Хельга ждала, что Скъегги сейчас превратится в медведя, но он оставался человеком, только всё сильнее теплел, разогревался. Под его ласками тело ее превращалось в горячий пар. Ей было тесно в себе, как огню в очаге. Выйти бы наружу, выплеснуться… ему навстречу. Она чувствовала, что Скъегги тоже мучается. Он расправился с ее платьем как с врагом, сорвал и отбросил в сторону. Рубашку стянул к поясу, порывисто, со стоном повернул Хельгу к себе и впился поцелуем в грудь.
Хельга подалась к нему — в ожидании какого-то грозного перехода. Но вспышка на границе зрения и накатившая сзади волна жара заставили обернуться. Огонь разросся на весь очаг — с такой пугающей внезапностью выливается через край перекипевшее варево. Хельга дернулась в руках Скъегги, и он, вздрогнув, отпустил ее. Огонь рвался вверх и почти доставал до верхней балки. Однако порыв его быстро иссяк. Когда огонь вернулся в положенные ему пределы, Хельга увидела, что камни очага вспотели — покрылись каплями воды. Капли сверкали золотым и алым и не спешили исчезать. Хельга подцепила одну из них пальцем — горячую и густую, как ягодное варенье, пахнущую разогретым камнем.