Деграданс
Шрифт:
«Я правильно вас понял? Смерть – как художественный метод?»
«Правильно, правильно. Успокойтесь. – Обаятельная улыбка. – Смерть всегда волновала человека. Смерть возбуждает, притягивает. Леонардо часто рисовал мертвое тело, Рембрандт всю жизнь интересовался анатомическим театром. Почему их деяния не вызывают у вас протеста? Господин фон Хагенс всего лишь показывает искусно препарированные человеческие тела – и в каждой стране его выставки сопровождаются скандалами. Не правда ли, странно? Почему никто не скандалит и не протестует при виде распятия, или пронзенного стрелами святого Себастьяна? Распятие – это, по сути, то же самое, художественно выполненное в камне, в дереве, в металле мертвое тело,
Ведущий ошеломленно молчал.
«И раз уж речь зашла о чистоте искусства…»
Домский весело и лукаво уставился на ведущего:
«Вы разве не знаете о том, что Шивцов не требует ни денег, ни наркотиков, ни вертолета с деньгами, он ничего не требует, кроме встречи с Христом? Он просит об одном: Христос, приди к Фабиану! Снизойди, почувствуй нашу слабость. Единственным требованием, которое выдвинул Шивцов, остается это его желание – лично, с глазу на глаз, переговорить с Христом».
Домский странно взглянул на ведущего:
«Вот скажите, что обычно делает человек, желающий обратиться к Сыну Божьему?
«Как что? Готовится к молитве, очищается, приводится себя в особенное настроение, затем идет в храм».
«Вот видите! В храм! – закричал Домский. – Верующий человек отправляется в храм! Вы сами сказали! Мы поедем на дрезине смотреть принцессу в апельсине. Верующий человек не запирается в туалете, он не зовет Сына Божьего в харчевню раздавить шкалик водки, он не торопится в бордель, нет, он идет в храм! Так и Виктор Шивцов выбрал для себя храм. Единственно доступный ему – храм искусства! Доходит до вас?»
«А вы знаете, что Виктор Шивцов принимал участие в боевых действиях на Северном Кавказе?»
«Меня это не интересует».
«А вы знаете, что Виктор Шивцов был тяжело контужен?»
«И это для меня не имеет никакого значения».
«А вы знаете, что после тяжелой контузии Виктор Шивцов был напрочь списан из армии? А, подлечившись, он не один раз обращался в военно-медицинскую комиссию, жалуясь на мучительные головные боли? И до сих пор не получил инвалидности той категории, которая соответствовала бы его ранению?»
«Не знаю и знать не хочу. Все это не имеет к искусству никакого отношения. К тому же, как вы могли убедиться, Виктор Шивцов и сейчас требует не жалких льгот, а встречи с Христом!»
«А вдруг он заманивает его?»
Домский улыбнулся. Потом подмигнул ведущему:
«Хочет взять в заложники самого Христа? Согласитесь, не банальное желание».
И вдруг стер улыбку с лица, строго уставился с экрана на предполагаемых телезрителей:
«Наш ведущий, кажется, намекает на то, что Виктор Шивцов человек не совсем нормальный?»
«Нет, нет, – запротестовал ведущий. – Я такого не говорил!»
«Но намекали… – Домский резко подался вперед. – Я вам так скажу. Виктор Шивцов вовсе не сумасшедший. А если сумасшедший, то не больше, чем вы или я. И знаете, почему? – Он еще сильнее подался вперед и подмигнул: – Да потому, что психически нормальный человек не смог бы выжить в том безумном мире, который нас окружает. Мы все сумасшедшие. Только не всякому достает ума понять это. Считанные единицы приходят к правильным выводам. Так что, отбросьте предвзятость. Пошевелите мозгами! Что делает в художественной галерее Виктор Шивцов? Да выворачивает наизнанку привычную нам действительность! Как нашкодивших кошек, тычет нас носами в грязную, вонючую изнанку, которую мы не замечаем или не хотим замечать. Скучно, попуасы! Вы думайте, думайте! Что означает само это требование Виктора Шивцова организовать ему встречу
На экране:
…наклонившаяся мумия с бледными выпущенными кишками…
…у ног мумии покосившееся безвольное тело убитого…
…безумные глаза Ксюши…
«Вы назвали это инсталляцией?»
«Неужели мы впустую говорим с вами?»
«Ну ладно… – ведущий покачал головой. – Если даже так… Допустим на секунду, что это так… Но в таком случае… Что может символизировать подобная инсталляция? Может быть… смерть?»
«Ну, в какой-то степени. Но даже не в большой. Пока даже не очень тепло. Вы думайте, думайте, – строго потребовал Домский. – Искусство Виктора Шивцова очень открыто, все выполнено замечательным художником с высокой степенью доверительности! Вот же прямо перед вами три существа, уже почти и не принадлежащих нашему миру. Я не знаю, что именно имел в виду господин фон Хагенс, создавая свои странные композиции, но я чувствую, я вижу ту священную каплю, которую русский трэш-реалист Виктор Шивцов добавил в уже созданное немцем, сразу превратив бессмысленные бездуховные мумии в некую Святую Троицу. Смотрите! Смотрите! Эти кишки, как пуповина… Смотрите, как безучастны немецкие мумии к еще теплому телу, только что выброшенному из мира живых…»
«Но как вас понимать? Перед нами результаты насилия!»
Домский наклонил голову. Он даже прикрыл глаза ладонью.
«А почему, скажите мне, все эти люди пришли на выставку фон Хагенса?»
«Какая разница? Пришли и пришли. Так у них получилось. Могли пойти и на Шилова, и в ресторан».
«О нет! Случайных людей на таких выставках не бывает. Каждый пришел в галерею „У Фабиана Григорьевича по какой-то своей совершенно определенной причине. Не удивлюсь, если их привел туда запах смерти. Понимаете, о чем я?“
«Честно говоря, не очень».
Домский недовольно поджал губы.
«Хорошо, упрощу свою мысль. Отвечу на свой же вопрос, поскольку вы не хотите работать мозгами. Каждый из тех, кто приходит на выставку фон Хагенса… – он сделал выразительную паузу, – является потенциальным самоубийцей».
«Вы полагаете?» – изумленно протянул ведущий.
«Уверен! Других толкований просто не может быть. Разве мы не живем постоянно с этой сладкой мыслью уйти, наконец, из этого мира, оставить юдоль скорби? Просто далеко не всем хватает смелости воплотить свою мысль в жизнь».
«Но почему вы так думаете?»
«Да потому, что только нам, людям, дано осознавать свою ужасную смертность. На нас постоянно воздействуют самые жестокие обстоятельства. Рано или поздно каждый из нас оказывается в ситуации, когда приходится спрашивать себя: а какой смысл тянуть? не пора ли? какой смысл и дальше надеяться? – когда один-единственный выстрел или глоток яда может решить проблемы. И, заметьте, – торжествующе блеснул глазами Домский, – это может быть прямо не связано с откровенно неразрешимыми проблемами или с некоей неизлечимой болезнью. За желанием шагнуть за грань может скрываться всего лишь самое обыкновенное человеческое любопытство. Да, да! Неужели вам, например, никогда не хотелось узнать, что там, на той стороне?»