Чужая
Шрифт:
— Не дрейфь, старая, не в первый раз Сашка экзамен сдает. Пора привыкнуть, — сказал он. — Вот Ник, хоть потоп, хоть наводнение. Спокоен, как удав. Тебе у твоего мужа учиться надо.
— Вы чего, на работу не пошли? — высвободившись из больших рук Генерала, спросила я. Регина скинула босоножки и мягко улыбнулась.
— Да нет, просто я…
— Просто она, — прогремел за жену Генерал, — сидела в приемной, как будто в одночасье всех родственников похоронила. Я зашел по делам, смотрю — никакая. Ну, думаю, отвезу к Таньке, пусть тебя поддержит.
— Я же знаю, как ты нервничаешь, — оправдывалась Регина. — А вместе проще.
Я
— Кать, ты представляешь, сколько за пять лет у тебя зачетов будет. И что, после каждого ее в клинику класть! А тебе дорогая, — бушевал он уже в адрес жены, — нервы лечить надо!
С тех пор Катя никогда не говорила, когда у нее экзамены. Но Регину не проведешь. Она по роду своей деятельности много сидит на телефоне. И узнать, когда проходят экзамены, для нее не составляет труда. Но сессия — не вступительные, поэтому все проходило гладко. Но вместе поболеть за детей Регина никогда не отказывалась. Вот и сегодня не удержалась.
— Ладно, Валь, езжай, — нежно выпроваживала мужа Регина.
— Только будь любезна, позвони няньке и узнай, все ли в порядке с ребенком. А то я тебя знаю, сейчас обо всем на свете забудешь. А у Ваньки сегодня с утра сопли были.
У Генерала с Региной пять лет назад родился ребенок, веселый и очаровательный Ванька. Генерал в нем души не чаял. Трясся над ним, словно парень родился хрустальным. Мы его понимали — Регина чуть на тот свет не отправилась, пока беременная ходила, а уж когда рожала, так вообще Генерала перед выбором поставили: либо жена, либо ребенок. Ирония судьбы! Всех своих детей Регина рожала под страхом смерти. И своей, и малыша.
Генерал почернел за два часа, и выбрал, конечно, жену. Но по Божьему промыслу Ванька, хоть и с большим трудом, родился живым и здоровым. И Регина, слава Богу, жива осталась. Она оклемалась после родов через пару месяцев. Генерал же баловал Ваньку, не разрешал повышать на него голос, сам подбирал ему нянек, строго следил за питанием и так далее. Регину это несколько раздражало, что и являлось причиной постоянных споров супругов.
— Так, все, Генерал, вали на службу, — Регина легко подтолкнула мужа к двери. — Никаких соплей у Ваньки нет, это все твои фантазии. А няньке позвоню через час. Они еще гуляют.
Валентин хотел что-то сказать, но, наткнувшись на твердый взгляд жены, ретировался. Регина при всей своей мягкости, которая появилась у нее после замужества, иногда вспоминала свою нелегкую юность. И вот тогда бравый Генерал, прошедший не одну войну в горячих точках, тушевался и превращался в неопытного рядового. Он жену побаивался.
Когда за ним захлопнулась дверь, Регина сказала:
— Еще не успеет в машину сесть, а будет названивать няньке. Достал он ее уже. Девка-то хорошая. Дура, правда, словно в голове одна извилина,
— А что еще надо?- неопределенно проговорила я, думая о Сашке. — Зачем тебе ее интеллектуальные способности, ежели за ребенком должный уход.
— В детсад его пора отдавать. А то растет тепличной розой, — ворчала Регина, помешивая ложечкой закипающий в турке кофе. — Ребенку нужен коллектив, развивающие занятия, пусть переболеет наконец всеми инфекциями, какие в детстве положены. Да и вообще, надо двигать парня в народ.
Я усмехнулась. Ну, положим, развитием Ванечки занимается специально для этого нанятый гувернер, а уж про болезни… Нахватается еще инфекций в школе.
— А где Манюня и Дашуня? — разливая ароматный напиток по чашкам, спросила Регина.
— На пляже, где ж еще. Им, четырнадцатилетним девахам, по барабану, что брат экзамен сдает, — надулась я. — Нет, чтобы с матерью посидеть, успокоить. «Ну, что ты, мам, лето на дворе, жара, Сашка и так все сдаст, как всегда, а мы должны из-за этого законного отдыха лишаться». Вот и вся поддержка!
Манюня и Дашуня — мои дочери-близнецы. Разница со старшим братом у них составляет ровно восемь лет. Их появление на свет было похоже на чудо. Именно чудо, поскольку когда я родила Сашку, хмурые эскулапы сообщили мне, что детей у меня больше не будет. Поэтому «обломитесь, Татьяна Александровна, и дышите на единственного сына, как на древнюю греческую амфору». Я погоревала, да смирилась. И мирилась ровно семь лет, пока меня не затошнило так, что мир показался черным. Мы с девчонками тогда еще подумали, что это такая реакция на историю с Ниной Фионовой. Но мой прозорливый муж как-то вечером, задумчиво уставившись на меня, сказал:
— Тань, а ты не хочешь к гинекологу сходить?
Я его поняла без слов. Видок у меня был еще тот. Как он потом утверждал, очень похожий на тот, когда я Сашкой беременна была. Может поэтому ему и закралась в голову столь крамольная мысль.
— Да ты чего, Ник, я же не могу забеременеть, — сдерживая рвоту, отмахнулась я.
— А ты сходи, — настаивал муж, и назавтра сам меня отвез к моей врачихе, Марии Генриховне Гаворевич, которую я после всех моих операций уже видеть не могла.
Баба она была грубая, жесткая, страшная матершинница и прямолинейная как штанга. Но при этом классный специалист. Один из лучших не только в стране, но и в мире. К ней на прием невозможно попасть, а если и попадешь, то за та-а-акие деньги, что вполне можно купить недорогую иномарку.
В двадцать лет у меня начались неприятности по женской части. Моя мамочка рьяно взялась за поиск хороших врачей. Жуткое кресло у гинеколога я вспоминаю совершенно спокойно. Сколько раз я за пять лет своих мытарств туда влезала — не счесть. И однажды, совершенно случайно, меня судьба столкнула с Гаворевич.
Она писала тогда диссертацию о развитии опухолей на яичниках и собирала материал. Вот моя история болезни и попалась ей на глаза. Она же меня дважды оперировала до появления Сашки, она же его принимала, она же мне отчекрыжила последний яичник, со словами: «Все, девка, яйца я тебе маханула, кусман, правда, оставила, но детей больше не будет! 0,1% из десяти миллионов, но ты в этот процент не войдешь, даже не надейся! Радуйся, что хоть пацана выплюнула между операциями!» Поэтому снова с ней встречаться у меня не было никакого желания.