Чтение онлайн

empty-line/>

– Ты в порядке? Не порезалась?

– Признайся! Признайся мне! А хочешь, - она вдруг дико захохотала, - хочешь, я тоже признаюсь тебе кое в чём?

– Это действительно тебе необходимо?

– Я нашла Финна! Да! Нашла его. Он живёт за кордоном. В лагере под городом. Я обещала, что приду к нему. Он мог умереть из-за меня в проклятых пустошах, ты понимаешь?! Я обещала, что никогда больше не сделаю ему больно...

– Ты всегда поступала наилучшим образом из доступных...

Цанти

суетно принялась запихивать в пакет свои артефакты. Она каждый день приносила с улицы разноцветный мусор и сортировала его по цветам и категориям. Камушки, палочки, обёртки. Дохлые стрекозы, стекляшки и огрызки. Однажды притащила чью-то оторванную кисть. Она твердила, что разложит 'элементы' в правильном порядке, и всё станет как прежде.

На шум прибежал Рэйми. Ребёнок в слезах метался за ней по комнате, пытаясь не то помочь, не то остановить.

Жартовский был не в силах на это глядеть. Он молча вышел из дома и отправился на станцию. Влез в свой любимый кокон и забылся на шесть часов, вместо четырёх обычных.

Он всегда ставил таймер рядом с дверцей капсулы и постепенно растягивал время процедуры. Выявлял, как долго мог пробыть внутри и не раствориться. Время это всё увеличивалось. Тело адаптировалось к погружениям, а Чломма берегла его, не желая терять.

Вернулся домой он под утро. Опьянённый эйфорией погружения, насвистывая, оттащил в сторону слайдер обесточенной двери. Общая комната была залита светом.

Открытая рукопись валялась на полу. Рядом лежал коммутатор Цанти. Над ним висела её голограмма. Запись была поставлена на повтор:

– Ты не виноват. Я всё сама! Ты не виноват. Я всё сама!

'Сама - сама - сама', - эхом запульсировало у Жартовского в висках. Голосочек повторял коротенькую запись. Он бросился к альбому. Принялся судорожно его перелистывать, будто ища себе оправдание. За то, в чём не был виноват.

Догадка пронзила его. Он сорвался и побежал обратно на станцию добычи.

'Не могла же она знать всеобщий земной язык настолько хорошо!' - колотилась в уме последняя спасительная мысль. Или всё же могла? Достаточно хорошо, чтобы прочесть имена своей сестры и своей богини. Понять, что Ильс с ними связывал.

Жартовский ворвался в отсек с капсулами и полетел вглубь станции. В самом тупике кишки коридора за пологом темнела тень.

Вопль защемило в спазмированных лёгких.

Он подскочил к таймеру и забегал пальцами по кнопкам. Тот был заблокирован. Отсчитывал сорок восемь часов. Сквозь полупрозрачную розовую мембрану Ильс увидел два тающих тела. Двое оплыли до неузнаваемости, почти слились воедино.

Плотину контроля сорвало. Ненависть к себе захлестнула его, затопила до краёв, полилась изо рта и глаз. На краткий миг он захотел последовать за ними. Ещё секунда, и голова его лопнула бы, испачкав мозгами креаторский отсек и кокон, растворяющий его семью. Тех, кого он забросил, словно ненужные вещи, погрязнув в Чломме. Но Жартовский слишком хорошо знал: ненавидеть себя смертельно опасно.

Тело всё решило за него. Из

самосохранения оно перенесло ненависть на другой объект. На ту, кто была повинна в его помутнении. В припадке он стал рвать и грызть коконы. Кидаться на мякотные стенки, бесстрастно слушающие его вой. Жартовский орал, срывая голос. Клял Чломму за то, что она с ними сделала. За то, что она сделала с ним. Двое за пологом смотрели на него уже пустыми глазницами.

Горло наждачкой разодрал кашель. Совсем как в плену, когда на его шее искрил шоковый ошейник. А он всё пытался отползти от границы, которую преступил. Сердце зашлось в пароксизме. Он понял - это приступ. Хотел потрогать лицо, но руки отнялись. Его перекосило.

Содрогаясь и корчась, он очнулся на кушетке под ярким светом дневных ламп. Руки и торс облепляли датчики анализаторов. Человек в серой униформе пожал его вялую, как варёный осьминог, ладонь:

– Отличный результат, доктор Жартовский! Тестирование завершено!

Резкий запах антисептика. Гул в ушах. Стеклянная панель, а за ней - тысячеэтажные людские ульи и зудящий многоярусный транспортный поток. Цветастые огни сотен экранов и голограмм. Матово-серая дымка смога.

Жартовский водил глазами по предметам. Зрение, привыкшее к текстурам симуляции, теперь воспринимало действительность как рисованный мультфильм.

– Я не...
– прохрипел он и замотал головой.

Смутно знакомый тип изобразил казённую улыбку:

– Интерактивная программа окончена. Можете оценить интенсивность вашего опыта по десятибалльной шкале?

Из угла кабинета иронично поглядывала медсестричка с неправдоподобно багровыми губами. Та самая, что настойчиво рекомендовала пользоваться только безгелевой продукцией...

– Опыт?
– прошептал Ильс.

– О, простите, вижу, ваши показатели стресса немного выше рекомендуемой нормы. Но почему же вы не попросили остановить симуляцию? Впрочем, вы большой молодец, - заверил его инструктор, не слушая ответа, - ваша реакция на сценарий удовлетворительна.

– Я до сих пор в симуляции?

Служащий похлопал его по плечу:

– Не больше, чем всю жизнь до теста Цогмы на профпригодность, заверяю вас!

– Сколько же я был там?
– запаниковал Ильс.
– У меня прошло больше года...

– Час вашего бесценного времени. Поздравляю, вы приняты. Мы полагаем, вы подходите для работы в условиях Тананды.

Душная тревога нахлынула с мыслью о Цанти. Она не может быть выдумкой, никак не может! Он вцепился в эту фразу как в душеспасительную молитву. Твердил её на разные лады, повторял, шевеля губами:

– Она настоящая. Настоящая!