Цепь измен
Шрифт:
И она представляет себе, что чувствуешь, когда тебя считают сумасшедшей.
Мы познакомились, когда я училась на первом курсе в Сент-Мартинсе, — вы не замечали, что в какой-то момент после двадцати уже невозможно завести новых подруг? Я имею в виду, своих личных подруг. Потом пошло-поехало: мамы друзей ваших детей или жены сослуживцев вашего мужа; ваши собственные коллеги тоже, наверное, — если вам повезло иметь работу. Я же говорю о подругах, к которым вы броситесь, когда у вас беда, о женщинах, которым вы позвоните, если вам изменяет муж, или с которых возьмете обещание заботиться о ваших
На занятия мы ходили вместе редко: я специализировалась по «двухмерным изобразительным искусствам» — рисование и живопись, а Этна — по «трехмерным»: скульптура и инсталляция. Теперь мне кажется, что в этом сущность нашего различия: в сравнении с Этной я и впрямь выгляжу несколько… плоской. Зато в общежитии мы жили в соседних комнатах, и хотя по отдельности ни в одну компанию не вписывались, зато хорошо дополняли друг друга. Я ничего не могла поделать со своими вкусами в одежде — вечно одевалась как на чай к королеве; Этна же, с неровно стриженными и торчащими волосами (от природы темными, но на первом курсе выкрашенными в розовый цвет), вечными кардиганами, пирсингом на длинном стройном теле, в самом деле походила на студентку-художницу; впрочем, она была новее не такой смелой и независимой, какой хотела казаться.
Насколько Этна хрупкая, я не осознавала до самого второго курса, когда у нее закрутился яркий, страстный роман с многообещающим актером по имени Кит Вестбрук. Все закончилось просто ужасно: однажды Этна пришла к нему раньше обычного и застала его в постели со своим братом. После чего именно мне «посчастливилось» вызывать «скорую», держать Этну за руку, пока ей промывали желудок, и слушать, как она визжит и кричит, что лучше бы ей дали умереть.
Врачи сказали, что это нервный срыв, а по мне, так Этну просто вывернуло наизнанку от горя. Когда ее выписали из клиники, она стала жестче, ярче и резче, чем прежде, и хотя продолжала много встречаться с мужчинами, ни разу с тех пор не позволила кому-либо приблизиться к себе. Всю страсть и силу она изливала в искусстве, и задолго до окончания учебы уважаемые люди стали интересоваться, кто же такая Этна Бромтон.
Она нетерпеливо переминается, пока я сражаюсь с дверью в мастерскую — причудливый неприметный домик в конце сада, где зимой зуб на зуб не попадает, а летом нечем дышать. Я не была здесь столько месяцев!
Этна проталкивается мимо меня внутрь и застывает перед громадным полотном, занимающим почти всю стену, — монотип в черном, лиловом и сером.
— Черт подери! Поразительно! Чувствую себя Алисой, падающей в кроличью нору.
Она снимает с полки холст (уголь и восковая пастель) и, отступив на несколько шагов, склоняет набок голову (теперь со сливовой шевелюрой).
— И вот эта потрясающая. И эта. Черт, да ты столько всего сотворила, с тех пор как я была тут в последний раз.
— Некоторые еще не совсем закончены…
Этна стремительно оборачивается, так что звенят серебряные браслеты на запястьях.
— Послушай-ка, Бэт! А давай устроим твою выставку? Кое-кому я оказала несколько услуг, так что теперь организовать выставку — пара пустяков.
— Я не
— Почему? У тебя как раз достаточно работ. Развейся немного, оторвись от Уильяма. Из-за него ты стала такой беспомощной!
— И вовсе не из-за него. Этна, без него я бы просто не справилась. Он мне нужен.
— Точно. Что, в свою очередь, нужно ему.
Я принимаюсь угрюмо водружать холсты на полку.
— Ты не понимаешь.
— Чего я в самом деле не понимаю, Бэт, так это зачем ты запихнула свой талант в протухший старый сарай, когда могла бы блистать в художественном мире Лондона! И вообще, Сэм теперь в школе-интернате. У тебя появилось свободное время…
— Зато я все еще нужна Кейт.
— В жизни не встречала семнадцатилетней девицы, которой мать была бы нужна меньше, чем Кейт. О, легка на помине, — добавляет Этна: на пороге возникает Кейт.
Кейт трепещет перед Этной, отчасти оттого, что та впрямь внушает ужас (иногда даже мне), отчасти оттого, что Этна несколько лет назад получила премию Тернера со всеми вытекающими последствиями.
— Надеюсь, я не помешала? — говорит Кейт, обращаясь к Этне тем раздражающим восходящим тоном, который нынче в моде у подростков. — Я просто хотела, ну, типа, кое-что спросить.
— Типа спросить? А чем это отличается от просто «спросить»?
Кейт заливается краской. Я знаю, подло с моей стороны, но не могу отказать себе в возможности немножко повеселиться при виде ее замешательства.
Моя дочь скрещивает руки над стройным станом и опускает голову; длинные волосы падают ей на лицо.
— Кейт! — восклицаю я, когда от этого движения тоненький, с капюшоном, свитер ползет вверх. — У тебя в пупке то, что я думаю?
— Да она уже год как его проколола, — сообщает Этна. — Ты будто с луны свалилась.
— Отец взбеленится, когда узнает.
— Только если ты ему скажешь, — бормочет Кейт.
Она думает, что, бунтуя, отстаивает свои права. А я пытаюсь защитить ее от мира, который не слишком благоволит к бунтарям. Надо вести себя тише воды, ниже травы и пытаться вписаться в окружающую действительность.
Вот бы мне ее смелость…
Этна берет дагерротип, с которым я экспериментировала предыдущим летом.
— Так что ты хотела, Кейт?
— Ну в общем, типа, у нас в школе… то есть у нас в школе, — торопливо поправляется она, — через пару недель весенний праздник, и нашему классу поручено организовать благотворительный аукцион. Я думала, может быть, ты предоставишь нам что-нибудь… нy, знаешь, из своих работ, какую-нибудь скульптуру — на аукцион. Цели, в самом деле, благородные: мы вроде как собираем деньги для благотворительной организации в защиту природы под названием «Единый мир», который…
— Да, я знаю, — спокойно говорит Этна, — несколько лет назад я оформляла для них церемонию вручения премии «Зеленая сцена». Кого они пришлют?
— Никого. Должен был приехать один парень, но он умер — так что облом.
— Кэтлин!
Этна хмурится.
— Джексон Гарретт? Я читала в информационном бюллетене. Мы встречались пару раз — приятный человек. Американец, а жена у него врач. Ему всего-то лет было как нам с тобой.
— О Боже, какая жалость. Наверное, его бедная жена…