БЕГУЩИЙ В ЛАБИРИНТЕ
Шрифт:
И пока он засыпал, две вещи никак не желали оставить его в покое. Первая: в мыслях всё время мелькало слово, написанное на обоих виденных им жукоглазах — ПОРОК.
Вторая... была девушка.
Через несколько часов, показавшихся днями, его растолкал Чак. Прошло некоторое время, прежде чем Томасу удалось собраться с мыслями и сосредоточиться. Увидев Чака, он застонал:
— Шенк, дай мне поспать!
— Я подумал, может, тебе будет интересно узнать...
Томас протёр глаза и зевнул.
— Узнать что? — Он взглянул на Чака, недоумевая, с чего тот так лыбится.
— Он жив, —
Сонливость Томаса как рукой сняло, и он почувствовал несказанное облегчение. Даже удивительно, до чего он был рад слышать принесённую Чаком весть. Но следующие слова мальчика омрачили его радость.
— У него как раз началось Превращение.
И словно в подтверждение его слов, из соседней комнаты донёсся леденящий душу вопль.
ГЛАВА 23
Томас долго и напряжённо размышлял об Алби. Спасти ему жизнь, вернуть домой после ночи в Лабиринте казалось большой победой. Но стоила ли на самом деле игра свеч? Ведь теперь парню приходится так туго! Он выносит кошмарную боль, проходя через то же, через что прошёл Бен. А что, если он станет таким же психом ненормальным? Было от чего забеспокоиться!
На Приют опустились сумерки, а крики Алби не прекращались. От них сотрясались стены Берлоги, от них было не спрятаться, ужасные звуки не давали никакого покою. Наконец, Томас уговорил Медяков отпустить его с миром — пусть он измождён, изранен, забинтован с ног до головы, но выносить пронзительные, полные невыносимой муки вопли их лидера он просто больше был не в состоянии. Томас просил Ньюта допустить его к человеку, ради которого рисковал жизнью, но тот отказал наотрез, заявив: «Будет только хуже». Спорить было бесполезно.
К тому же Томас слишком устал для споров. Несмотря на несколько часов сна он по-прежнему чувствовал себя выжатым, как лимон. Не в состоянии чем-либо заняться, остаток дня он провёл на скамье на опушке Жмуриков, в глубокой депрессии. Душевный подъём, вызванный удачным возвращением из Лабиринта, быстро уступил место горестным раздумьям о его нынешней жизни в Приюте. Каждая мышца ныла, на нём не было живого места от синяков и ссадин, но даже это ни в какое сравнение не шло с эмоциональной встряской, которую ему пришлось пережить минувшей ночью. Ужасная действительность навалилась на него тяжким грузом. Юноша чувствовал себя как раковый больной, которому сообщили смертельный диагноз.
«И как кто-то может при таких обстоятельствах радоваться жизни? — размышлял он. А потом ему пришло в голову: «Какой же злобной сволочью надо быть, чтобы учинить над нами такое?!» Он как никто другой понимал теперь страстное желание приютелей вырваться из Лабиринта. Речь шла не только о побеге. Впервые за всё время он ощутил дикую жажду расквитаться с теми, кто заслал его сюда.
Но такие мысли лишь возвращали его в состояние безысходности, в которое он и раньше уже впадал неоднократно. Если Ньют и другие не в сумели раскусить Лабиринт за два года исследований, то, по всей вероятности, дело обстоит так, что никакого решения вовсе не существует! То, что приютели не сдавались, очень красноречиво говорило о душевных качествах этих людей.
А теперь и он стал полноправным членом их маленького общества.
«Такова
Наконец, наступил вечер, солнце пошло на закат, и раздался знакомый грохот закрывающихся на ночь Дверей. Томас не помнил что происходило с ним до того момента, как он очнулся в Ящике, но был уверен: он только что прожил худшие сутки своей жизни.
Вскоре после наступления темноты Чак принёс ему ужин и большой стакан воды.
— Спасибо, — сказал Томас и почувствовал прилив теплоты и признательности к мальчику. Со всей быстротой, на которую были способны его ноющие руки, он подхватил на вилку макароны с мясом и набил полный рот. — Как же мне этого не хватало! — промямлил он, сделал гигантский глоток воды и снова кинулся в атаку на еду. Он даже не догадывался, до чего был голоден, пока не начал есть.
— Ну ты и жрёшь, смотреть противно, — фыркнул Чак, устраиваясь рядом на скамейке. — Ну прямо оголодавший свин, уминающий свой плюк.
— Гы-гы, как смешно, — с налётом сарказма в голосе отозвался Томас. — Пошёл бы повеселил гриверов, то-то бы они обхохотались.
На мордашке Чака промелькнуло выражение обиды, и Томас действительно почувствовал себя свиньёй, но лицо мальчика почти тотчас разгладилось.
— Да, спасибо, напомнил — о тебе теперь разговоры на всю деревню.
Томас выпрямился, не совсем уверенный, как ему к этому отнестись.
— Это ещё что за чушь?
— А, ну да, сейчас, дай подумать. Во-первых, ты попёрся в Лабиринт несмотря на запрет, да ещё и на ночь глядя. Потом тебе стукнуло в голову превратиться в человеко-обезьяну, и ты пошёл прыгать по лианам и развешивать людей на стенках. Дальше. Ты стал первым, кто провёл целую ночь за пределами Приюта и остался в живых. И напоследок угрохал четверых гриверов. Подумаешь, невидаль. Вот не могу понять, с чего бы это нашим кумушкам трепать языками.
Томас преисполнился было гордости, но она быстро увяла; юноше даже стало немного стыдно за только что испытанную радость: Алби был прикован к постели и кричал от невыносимой боли. Кто знает, может, вожак сейчас жалел, что остался жив.
— Заманить их и отправить с Обрыва была идея Минхо, а не моя.
— А он другое утверждает. Говорит, видел, как ты проделал фокус «выжди-и-увильни», и тоже решил им воспользоваться — у Обрыва.
— Фокус «выжди-и-увильни»? — переспросил Томас, закатив глаза. — Тоже мне фокус. Да его любой идиот смог бы проделать.
— Ой, вот только не надо скромничать! То, что ты провернул — просто невероятно. Вы оба, ты и Минхо.
Но Томас в сердцах швырнул пустую тарелку на землю:
— Тогда почему мне так паршиво, Чак? Может, скажешь, а?
Томас всматривался в лицо Чака в поисках ответа, но, судя по всему, у мальчика его не было. Он лишь сцепил ладошки, наклонился, опершись локтями о коленки, и повесил голову. Потом чуть слышно прошептал:
— Потому же, почему нам всем паршиво.
Так, в молчании, они сидели несколько минут, когда к ним пришёл бледный, как смерть, Ньют. Парень уселся на землю перед ребятами. На нём лица не было от расстройства и тревоги. И всё равно — Томас был рад его появлению.