Чтение онлайн

Он замолк, и Томас понял, что Бегун имел в виду.

— Ты говоришь так, потому что к тому времени, когда их находили, они все были убиты гриверами. А Алби только ужалили иглой, так ведь?

Минхо поднялся, и они с Томасом побрели ко входу в Приют.

— Не знаю... Такого просто раньше не случалось. Нескольких парней ужалили иглами, это да, но то случилось днём. Все они получили сыворотку и прошли через Превращение. А тех бедных шенков, что застряли в Лабиринте на ночь, мы находили гораздо позже, иногда несколькими днями позже, если вообще находили. И их всех убили так, что тебе, поверь, не в дугу будет слушать.

Томаса передёрнуло

при этих словах.

— После того, что приключилось с нами, могу себе представить.

Минхо вскинул взгляд. Его лицо внезапно преобразилось.

— Слушай, я думаю, ты правильно догадался! Мы ошибались!.. Ну, скажем, надеюсь, что мы ошибались. Никто из тех, кого ужалили и кто не смог вернуться до заката, не выжил, и потому мы решили, что закат — это точка невозвращения, ну, то есть, после неё поздно принимать сыворотку. — Эта мысль, похоже, воодушевила Бегуна.

Они завернули за очередной угол. Минхо устремился вперёд, и хотя он прибавил шагу, Томас не отставал. Происходило нечто удивительное: он чувствовал себя здесь, как рыба в воде, угадывая направления и зачастую заходя на поворот ещё до того, как Минхо указывал путь.

— О-кей, эта сыворотка, — сказал Томас. — Я уже слышал о ней пару раз. Что это такое? Откуда она берётся?

— Сыворотка — она сыворотка и есть, шенк. Грив [9]– сыворотка.

Томас выдавил жалкий смешок:

— Ну вот, а я-то думал, что уже всё знаю про это дурацкое место. Почему вы так её называете? И почему зовёте этих тварей гриверами?

Теперь они шли по бесконечным извивам Лабиринта бок о бок, и Минхо пустился в объяснения.

— Не знаю я, откуда все эти названия. А сыворотку мы получаем от Создателей — ну, это мы их так называем. Она приходит с другими припасами, каждую неделю, железно. Так всегда было. То ли лекарство, то ли противоядие, кто его знает... Уже заряжена в шприц, прямо бери и пользуйся. — Он сделал жест, словно втыкая иглу себе в руку. — Всаживай эту пакость в беднягу, которого ужалили, — и он выздоравливает. Правда, через Превращение всё равно приходится пройти, но после этого всё нормуль.

Минуту-другую они шли в молчании, пока Томас осмысливал информацию; за это время они одолели пару очередных поворотов. Превращение — вот что занимало его мысли. Что бы это могло быть? А ещё он — уже совсем непонятно почему — продолжал думать о девушке...

— Вот странно-то... — снова заговорил Минхо, — мы никогда об этом раньше не говорили. Если Алби ещё жив, то почему бы не предположить, что сыворотка ему поможет? Мы по дурости забрали себе в головы, что раз Двери закрылись — всё, хана, тебе крышка. Нет, мне нужно самому увидеть эту подвесочку на стене. Признайся, ты же просто мне впариваешь?

Они продолжали идти: Минхо выглядел почти счастливым, а вот Томаса кое-что терзало. Он гнал от себя эту мысль, но в конце концов не выдержал:

— А что, если на Алби напал другой гривер? После того, как я увёл того, первого?

Минхо бросил на него косой взгляд, но ничего не ответил.

— Я только хочу сказать, давай поторопимся, — пробормотал Томас. Ему очень хотелось надеяться, что его усилия по спасению Алби не пропали даром.

Они попытались ещё прибавить шагу, но измученные тела отказались подчиняться.

Пришлось вернуться к прежней, медленной ходьбе, несмотря на то, что нужно было торопиться. Когда они завернули за следующий поворот, Томас различил впереди какое-то движение. От неожиданности сердце у него ёкнуло, ноги заплелись, и он чуть не запахал носом. Мгновением позже его затопила волна облегчения — это были Ньют и группа приютелей. Перед ними возвышалась Западная дверь, и она была открыта. Они вернулись.

Завидев Томаса с Минхо, Ньют похромал к ним.

— Что тут произошло? — закричал он. Можно было подумать, что он сердится. — Как, к чертовой...

— Потом расскажем, — оборвал его Томас. — Сначала надо спасти Алби.

Ньют побледнел.

— Что ты такое мелешь? Он жив?!

— Пошли за мной.

Томас двинулся направо, вытягивая шею, всматриваясь в густые заросли плюща. Наконец он узрел Алби, подвешенного за руки и за ноги высоко у них над головами. Не говоря ни слова, Томас указал вверх. Он не осмеливался радоваться раньше времени. Алби всё ещё находился там, где он его оставил, и всё ещё был цел, но не подавал никаких признаков жизни.

Ньют тоже увидел своего друга, подвешенного на лианах, и обернулся к Томасу. И если раньше он выглядел потрясённым, то теперь на его лице было написано истинное ошеломление.

— Он что... жив?!

«Пожалуйста, будь жив!» — мысленно взмолился Томас, а вслух сказал:

— Не знаю. Был жив, когда я оставлял его там висеть.

— Когда ты оставлял его... — Ньют покачал головой. — Так, вы с Минхо валите в Приют, пусть Медяки вас посмотрят. Выглядите, как куча плюка. А когда придёте в себя и отдохнёте, то выложите мне всё.

Томасу хотелось подождать — узнать, жив ли Алби. Он открыл было рот, но Минхо вцепился ему в руку и потащил по направлению ко входу в Приют.

— Нам надо выспаться. И перевязку. Немедленно.

Томас знал, что Бегун прав. Он помедлил, глянул через плечо вверх, на Алби, потом подчинился и вслед за Минхо покинул Лабиринт.

Короткая дорога до Двери, а потом до Берлоги показалась им бесконечной. По пути следования с обеих сторон на них таращились приютели; их лица выражали восхищение, смешанное с благоговейным ужасом, словно мимо них дефилировали два восставших мертвеца. Томас понимал причину такой реакции: им с Минхо удалось то, что прежде не удавалось никому, — однако всеобщее внимание его смущало.

Он чуть не остановился, завидев впереди Гэлли — тот стоял, сложив руки на груди, и пялился на них — но заставил себя идти дальше. Собрав в кулак всю свою волю, Томас взглянул Гэлли прямо в глаза, и больше не опускал взора. Когда расстояние между ними сократилось футов до пяти, Гэлли не выдержал и потупил взгляд.

Томас почувствовал такое удовлетворение, что это его даже слегка обеспокоило.

Следующие пять минут прошли как в тумане. Пара Медяков проводила их в Берлогу. Они поднялись по лестнице и прошли по коридору мимо приоткрытой двери в комнату, где кто-то кормил лежащую в коме девушку. Томасу невыносимо хотелось увидеть её, проверить, всё ли с ней в порядке... Их водворили в отдельные комнаты, уложили в постель, накормили, напоили, перевязали раны... Всё болело. И наконец Томаса предоставили самому себе. На такой мягкой подушке ему никогда прежде лежать не доводилось— разумеется, если принять во внимание его ограниченную память.