Банкир
Шрифт:
— Он отказался от своего предложения насчет Сэнд-Кастла в тот же вечер, когда умер Кальдер.
— Что точно он сказал? — спросил я.
— Он был очень расстроен. Сказал, что потерял самого близкого друга и что без Кальдера, который может совершить чудо, нет смысла покупать жеребца.
Я нахмурился.
— Вы думаете, это было правдой?
— Его расстройство? Да, разумеется.
— А вера в чудеса?
— Он говорил так, словно верил всей душой. Я подумал, что в конце концов Дисдэйл вполне мог быть невиновным, одураченным
Под конец Оливер спросил, как я узнал насчет болезней, вызываемых лекарствами, и про убийство Яна Паргеттера, и я рассказал ему и про это, стараясь говорить по возможности суше. Он застыл, уставясь на меня и на мои повязки.
— Вам здорово повезло, что вы оказались в инвалидном кресле, а не в гробу, — сказал он. — Дьявольски повезло.
— Да.
Он плеснул мне еще бренди, к которому мы приступили после обеда.
Анестезия целительно разошлась по жилам.
— Я почти начинаю верить, — сказал Оливер, — что еще встречу здесь Новый год, что бы там ни было, пусть даже придется продать Сэнд-Кастла и прочее.
Я пригубил вновь наполненный стаканчик.
— Завтра попробуем составить план, как реабилитировать жеребца в глазах всего мира. Подобьем цифры, поглядим, какова примерная сумма общего ущерба, прикинем временную шкалу возмещения. Не могу обещать, поскольку последнее слово не за мной, но если банк в конце концов получит обратно все свои деньги, он скорее всего будет уступчивей насчет сроков.
— Спасибо вам, — сказал Оливер, пряча чувства под воинской сдержанностью.
— Честно говоря, — сказал я, — для нас полезнее выручить вас, чем разорить.
Он скупо усмехнулся.
— Банкир до последней капли крови.
Из-за того, что лестницы стали для меня непреодолимым препятствием, я спал на диване, на котором прикорнула в свой последний полдень Джинни, и мне снилась она. Она шла по тропинке навстречу мне, и лицо у нее было счастливое. Не то чтобы вещий сон, но я проснулся с острым чувством недавнего горя. Большую часть следующего дня я думал о ней, вместо того чтобы сосредоточиться на прибылях и убытках.
Вечером позвонила Урсула. В ее мощном голосе я услышал торжество и подспудное изумление.
— Вы не поверите, — сказала она, — но я уже нашла в Ньюмаркете три беговых конюшни, где он работал прошлым летом и осенью, и в каждом случае одна из лошадей болела!
Поверить мне ничего не стоило, и я спросил ее, чем болели лошади.
— У всех была кристаллурия. Это кристаллики...
— Я знаю, что это такое, — сказал я.
— И... Это совершенно неправдоподобно, но все три были из конюшен, которые в прошлом посылали лошадей к Кальдеру Джексону, и этих послали точно так же, и он тут же их вылечил. Двое тренеров сказали, что они на Кальдера молиться готовы, он многие годы лечит их лошадей.
— Работника
— Нет. Брет. Брет Вильямс. Все три раза одинаково.
Она продиктовала адреса конюшен, имена тренеров и сроки (приблизительные), когда Шон-Джейсон-Брет там работал.
— Вы просто чудо, — сказал я.
— У меня такое чувство, — ее энтузиазм несколько поутих, — что вы от меня именно это и ожидали услышать.
— Надеялся.
— Но причастны такие люди, не могу поверить.
— Поверьте.
— Но Кальдер... — запротестовала она. — Он не мог...
— Шон работал на Кальдера, — сказал я. — Все время. Постоянно.
Везде, куда бы он ни нанимался, он фабриковал пациентов для Кальдера.
Она так долго молчала, что я не выдержал.
— Урсула?
— Я здесь, — отозвалась она. — Вы хотите, чтобы я продолжала с фотографиями?
— Да, если можно. Найдите его.
— Веревка по нему плачет, — угрюмо сказала она. — Сделаю что смогу.
Она повесила трубку, и я пересказал Оливеру все, что от нее услышал.
— Брет Вильямс? Здесь он звался Шон Вильямс.
— Почему вам пришлось его нанять? — спросил я.
Оливер нахмурился, вспоминая.
— Понимаете, хороших работников найти нелегко. Можно давать объявления хоть до посинения, и все равно откликаются только третьесортные, а то и хуже. Но Найджел сказал, что после собеседования Шон ему понравился, и он назначил ему месяц испытательного срока. А уж после этого мы ухватились за него обеими руками и были очень довольны, когда он опять позвонил в этом году, потому что он ловок и опытен, и уже знает работу, и вежлив, и табельщик хороший...
— Образец, — сухо заметил я.
— Как работник — да.
Я кивнул. Он должен был изображать образец, поддерживать иллюзию чести, истовую веру всех предателей. Я сопоставил все эти затейливые имена и подумал, что он, должно быть, считал себя кем-то вроде крутого героя, великого разведчика; играют в свои фантазии, день за днем выполняя работу, чувствуя превосходство над нанимателями, которых он с презрением надрал. Он мог вложить капсулу в полую сердцевину яблока и, пару раз откусив для убедительности, скормить то, что выглядело как огрызок, своим жертвам. Никто ничего не заподозрит: нет причины.
Я опять заночевал на диване, и на следующее утро Оливер позвонил старшему инспектору детективу Вайфолду и попросил его приехать в усадьбу.
Вайфолда потребовалось уговаривать; наконец он неохотно согласился и чуть не сделал поворот на 180 градусов, когда в конторе Оливера увидел меня.
— Ну, нет. Слушайте, — заупрямился он, — мистер Эктрин уже достал меня своими идеями, и у меня просто нет времени...
Оливер его перебил:
— Сейчас у нас есть не только идеи. Гораздо больше. Пожалуйста, выслушайте. Мы отлично понимаем, что вы очень заняты из-за всех этих бедных девочек, но по крайней мере Джинни вы сможете из этого списка исключить.