Чтение онлайн

— Может, вам с вашей лодыжкой нельзя ходить так много? Или так быстро?

— Ни то, ни другое, — ответил я.

— Еще принимаете окопник?

— Как причастие.

Кости и прочие ткани моего плеча срослись довольно быстро, я бы сказал, и хотя лодыжка запаздывала, я был готов безоговорочно поверить в окопник. Все, что могло восстановить приличную подвижность,

подогревало мой энтузиазм: мне приходилось жить со скобами и гулять с утомительно необходимой палочкой, и даже поход к бакалейщику превращался в каторгу.

Мы были на середине пути к дому Гордона и Джудит, когда внезапный порыв ветра вздернул змея ввысь, заполоскал его, бросил на разноцветный каркас и натянул до предела нить, связывающую его с землей. Не успели мы оглянуться, как нить лопнула, крылья ослепительного мотылька свободно взмыли, унеслись по восходящей спирали, стали исчезающей тенью, черной точкой, ничем.

— Какая жалость, — сказала Пен, огорченно обернулась ко мне, замолчала и заглянула мне в глаза. Я перевел взгляд на высокие, кремовые, плотно закрытые ворота.

— Отпустите ее, — рассудительно сказала Пен. — Как змея.

— Она вернется.

— Познакомьтесь с другой девушкой, — настойчиво потребовала Пен.

Я усмехнулся углом рта.

— Я потерял сноровку.

— Но вы не можете всю жизнь... — Она резко запнулась, потом сказала:

— Болезнь Паркинсона не смертельна. Гордон может прожить до восьмидесяти, а то и дольше.

— Я ему не желаю смерти, — запротестовал я. — Как вы могли подумать?

— Тогда как же?

— Да так, наверное, как есть.

Она взяла меня под руку и повела прочь от кремовых ворот, к своему дому.

— У вас будет время, — сказала она. — Несколько месяцев. Вы оба получили время.

Я воззрился на нее.

— Оба?

— Ни Гордон, ни я не слепые.

— Он никогда не говорил...

Пен улыбнулась.

— Он любит вас еще больше, чем вы его, если такое возможно. И верит вам. — Она помолчала. — Отпустите ее, Тим. Ради вашего же блага.

Мы молча возвращались к ее дому, и я думают обо всем, что произошло с того дня, когда Гордон

стоял в фонтане. Обо всем, что я узнал, что перечувствовал, что полюбил и что потерял. О Джинни, об Оливере, о Кальдере. Обо всех дверях, сквозь которые я прошел, чтобы узнать горе, и боль, и смерть.

Как много — слишком много — за такой малый срок.

— Вы как дети на свету, — спокойно сказала Пен. — И вы, и Джудит.

Вы всегда несете в себе свет солнца. Вряд ли вы это осознаете, но все освещается, когда придет человек, подобный вам. — Она опустила взгляд на мою искалеченную ступню. — Прошу прощения. Когда приковыляет. Так принесите свой свет юной девушке, которая не замужем за Гордоном и не разобьет ваше сердце. — Она помолчала. — Это совет хорошего фармацевта, его стоит принять.

— Да, доктор, — сказал я, зная, что не приму.

В канун Рождества, когда я укладывал чемоданы, собираясь ехать в Джерси, и проверял квартиру перед тем, как ее оставить, зазвонил телефон.

— Алло, — сказал я.

В трубке что-то долго щелкало и гудело, и я чуть было ее не положил, когда задыхающийся голос сказал:

— Тим...

— Джудит? — не веря себе, переспросил я.

— Да.

— Где ты?

— Слушай, просто слушай. Я не знаю, кого еще просить, да на Рождество... Гордон болен, я одна и не знаю, не знаю...

— Где ты?

— В Индии... Он в больнице. Там хорошо, все очень добры, но он так болен... без сознания... говорят, кровоизлияние в мозг... Я боюсь. Я так люблю его... — Она внезапно заплакала, попыталась сдержаться, медленно выговаривая слова по одному:

— Я... не могу... просить о таком... но мне... нужна... помощь.

— Скажи мне, где ты, — сказал я, — и я приеду.

— Ох...

Она сказала, где она. Чемоданы были уложены, я был готов ехать. И я поехал.

Время было неподходящее, место назначения лежало в стороне от прямых путей, поэтому дорога заняла у меня сорок часов. Гордон умер до того, как я встретился с Джудит, на следующий день после Рождества, как и ее мать.