Чтение онлайн

Слишком рано еще было заботиться об убийце. Слишком еще болела душа.

Ненависть была неуместна, и никакая месть не могла вернуть Джинни к жизни.

Я любил ее сильнее, чем сам подозревал. Но не той любовью, что Джудит; я не хотел ее, не страдал по ней, не стремился к ней. Я любил Джинни как друг, как брат. Я любил ее, вдруг понял я, с того дня, когда подвез ее в школу и выслушал ее детские печали. Я любил ее тогда на холме, когда пытался поймать Сэнд-Кастла; я любил ее за уверенность мастера, за взрослую убежденность в том, что здесь,

в этих полях, лежит ее будущее.

Однажды я подумал о ее юной жизни, как о чистой полосе песка в ожидании следов, и вот их нет, только чистый лист, оборванный конец всего, что она могла сделать и чем могла стать, всей ясной любви, что она распространяла вокруг себя.

— Джинни... — сказал я вслух, бессмысленно взывая к ней, сотрясаясь всем телом от горя. — Джинни... Малышка Джинни... вернись.

Но она была далеко отсюда. Мой голос канул во тьму, и ответа я не услышал.

Время от времени на протяжении последующих двух недель я, сидя за столом в банке, разбирался в финансовом хаосе Оливера и на специальном заседании правления привел причины, по которым ему нужно предоставить время, прежде чем лишать права пользования имуществом и продавать все с молотка.

Я попросил три месяца, что было признано беспрецедентно возмутительным, и ему дали два, над чем Гордон тихонько посмеивался, когда мы вместе спускались в лифте.

— Полагаю, два месяца — это именно то, чего вы хотели? — спросил он.

— Э-э... да.

— Я вас знаю, — сказал он. — Перед заседанием было решено, что можно дать максимум двадцать один день, а кое-кто хотел ликвидировать дело немедленно.

Я позвонил Оливеру и сообщил ему:

— В течение двух месяцев вы не должны выплачивать ни проценты, ни основную сумму, но это только отсрочка, причем по особой, сказочно необыкновенной уступке. И я боюсь, что, если мы не решим проблему с Сэнд-Кастлом или не явимся в страховую компанию с железными доводами, по которым они должны будут заплатить, прогнозы у нас скверные.

— Я понимаю. — Голос его звучал спокойно. — Надежды у меня мало, но все равно спасибо вам за передышку — я по крайней мере смогу закончить программы остальных жеребцов и продержать здесь жеребят, пока они не подрастут настолько, что смогут перенести переезд.

— Что-нибудь слышно насчет Сэнд-Кастла?

— Неделю его держали в Исследовательском центре, но так и не выяснили, что с ним такое. Признаться, они не слишком рассчитывают найти что-нибудь в его сперме, однако сказали, что пошлют образцы в другую лабораторию.

— Они делают все, что могут.

— Да, я знаю. Но... Я хожу повсюду и чувствую, что это место больше мне не принадлежит. Что оно не мое. В душе я уже знаю, что потерял его. Не огорчайтесь, Тим. Когда это случится, я буду готов.

Я положил трубку, не зная, хорошо ли такое смирение, раз он не раскисает под ударами судьбы, или плохо, раз он сдается так скоро. Большая

часть его трудностей лежала еще впереди, они примут облик заводчиков, которые потребуют возвращения взносов за жеребца, и ему нужна будет твердость, чтобы признаться, что в большинстве случаев он не может их вернуть. Деньги уже находятся у нас, а вся ситуация подлежит рассмотрению законниками.

Слухи о позоре Сэнд-Кастла до сей поры были лишь невнятным перешептыванием по углам, но я мог заранее предсказать, что первый вопль, вспоровший тишину, прозвучит со страниц «Что Происходит Там, Где Не Должно Происходить». Банковские шесть экземпляров в тот день, когда Алек их принес, еще перед обедом были зачитаны до дыр; в глазах, что поднимались от страниц, читалось все, что угодно, от ярости до кривой усмешки. Три коротких абзаца, озаглавленных «Дом на песке», гласили:

"Не стройте ваш дом на песке. Не делайте ставок на Сэнд-Кастла. Пять миллионов фунтов, одолженных неким престижным торговым банком на покупку жеребца, ныне, похоже, смыло волной. Ко всеобщей досаде, капиталовложения принесли негодную прибыль, дали, говоря попросту, изуродованных жеребят.

Сейчас ломают голову, сможет ли банк свести потери к минимуму, поскольку в настоящий момент жеребца можно рассматривать как полтонны чрезвычайно дорогостоящего собачьего корма".

— Дело сделано, — сказал Гордон, и я кивнул; Ежедневные газеты, всегда почитавшие «Что Происходит...» первоисточником новостей, появились на следующий день со спортивными колонками, в которых подошли к делу более осторожно, спрашивая: «Порченое ли семя у Сэнд-Кастла?» — и пользуясь выражениями типа: «до нас дошли слухи» и «нас надежно информировали». Поскольку наш доморощенный источник не упомянул названия банка, не сделали этого и газеты, и для них, конечно, сам банк мало значил по сравнению со значением новостей.

Оливер, как говорилось в этих статьях, будучи многократно спрошен, сколько именно в точности жеребят Сэнд-Кастла родились уродливыми, ответил, что не знает. Он слышал о некоторых, да, конечно. От комментариев он отказался.

Еще днем позже газеты принялись печатать телефонные сообщения с конных заводов, где расплодилось рассеянное семя Сэнд-Кастла, и вести счет бедствиям. Оливер, как сообщалось, теперь был вынужден сказать, что конь находится в Исследовательском центре в Ньюмаркете и делается все возможное.

— Беда, — хмуро сказал Генри за обедом, и даже несогласный директор воздержался от оскорблений, разве что повторил четыре раза, что мы стали посмешищем всего Сити и это целиком на моей совести.

— Выяснили, кто убил дочь Нолеса? — спросил Вэл Фишер.

— Нет. — Я покачал головой. — Он говорит, что полиция больше не приходила в дом.

Вэл опечалился.

— Такое горе для него, вдобавок ко всему.

Прозвучал сочувственный шепот, и не думаю, что я помог бы делу, если бы передал им, что полиция думает о конюхах Оливера.