Банкир
Шрифт:
Если бы не это, я, наверное, расплакался бы, безо всякой пользы для других.
Я оттолкнул мысль о ней, отгородился от нее, зная, что позже, наедине с собой, я ее впущу.
С утра несколько раз кто-нибудь из конюхов заходил в дом спросить, что делать с такой-то кобылой, у которой трудные роды; явился Ленни, которому надо было узнать, когда вести Ротабоя на случную площадку. Они переминались с ноги на ногу, не знали, куда девать руки, говорили, что так потрясены, так сожалеют...
— Где Найджел? — спросил Оливер.
Его не видать, отвечали они. Он этим утром не показывался
— Вы не искали у него в доме? — Оливер был скорее раздражен, чем обеспокоен: еще одно бремя на сломанную спину.
— Его там нет. Дверь заперта, и он не отвечает.
Оливер нахмурился, потянулся к телефону и набрал номер. Длинные гудки. Он обратился ко мне:
— Вон на доске ключ от его коттеджа, третий крючок слева. Сходите и посмотрите... если можно.
— Конечно.
Я вышел вместе с Ленни, который без устали твердил мне, как все это огорчило ребят, особенно Дэйва и Сэмми, которые ее нашли. Они все ее любили, говорил он. Все конюхи, живущие в общежитии, говорят, что, если бы эти вернулись домой пораньше, ее вообще бы не тронули.
— А вы что же, не в общежитии живете? — поинтересовался я.
— Нет. Внизу, в деревне. У меня там дом. Сезонные работники, вот кто живет в общежитии. Понимаете, зимой оно закрыто.
Тем временем мы добрались до коттеджа, и я стал звонить в дверной колокольчик, но молоточек звякал безрезультатно. Тряхнув головой, я вставил ключ в замок, отпер дверь и вошел.
Занавески на окнах были задернуты, закрывая путь дневному свету. Я включил свет и прошел в гостиную, где повсюду в беспорядке валялись бумаги, тряпки, грязная посуда и слегка смердило лошадью.
Найджела не было видно. Я заглянул в такую же грязную кухню и открыл дверь, за которой, как выяснилось, была ванная, и еще одну, за которой обнаружилась пустая комната с двуспальной кроватью, ничем не застеленной.
Последняя дверь из коридора вела в спальню Найджела... и там он лежал, лицом вниз, полностью одетый, поперек стеганого покрывала.
Ленни, наступавший мне на пятки, шарахнулся назад.
Я подошел к кровати и пощупал шею Найджела за ухом. Ощутил пульс, колотивший как паровой молот. Услышал, как клокочет воздух в его глотке. Его дыхание могло бы усыпить крокодила, а на полу рядом с ним валялась пустая бутыль из-под джина. Я бесцеремонно потряс его за плечо, с полным отсутствием результата.
— Он пьян, — сказал я Ленни. — Попросту пьян.
По лицу Ленни шла зелень, точно его вот-вот стошнит.
— Я думал... я думал...
— Я знаю. — Я тоже инстинктивно испугался этого: беда не ходит в одиночку.
— А что же мы скажем во дворе? — спросил Ленни. — Посмотрим.
Мы вернулись в гостиную, где я воспользовался телефоном Найджела и доложил Оливеру:
— Он в доску пьян. Не могу его растолкать. Ленни просит инструкций.
После краткого молчания Оливер тускло сказал:
— Передайте Ленни, пусть ведет Ротабоя на случную площадку в полпервого. Я пригляжу за дворами. И еще, Тим...
— Да?
— Могу я просить вас... если вы не возражаете, помочь мне здесь с делами?
— Сию минуту иду.
Бессвязный, жуткий день потянулся дальше.
Где-то в два пополудни, шатаясь от усталости, вернулся Оливер, и мы с ним поели на кухне яичницу, не ощутив вкуса. Какое-то время он смотрел на часы и наконец спросил:
— Сколько это времени, если отнять восемь часов? Не могу сообразить.
— Шесть утра, — сказал я.
— Ага. — Он потер лоб. — Наверное, я должен был еще ночью сообщить матери Джинни. — Его лицо исказилось. — Моей жене... в Канаду... — Он дернул кадыком. — Ладно, пусть спит. В два часа ей позвоню.
Я оставил его наедине с этой гнусной задачей и поднялся наверх умыться, побриться и полежать хоть немного в кровати. Для этих целей пришлось снять куртку, и я, ненароком задев карман, вытащил оттуда пластмассовую бутылочку и поставил на полку в ванной, где я брился.
Довольно странно, подумал я, что Джинни таскала ее, заткнув за пояс.
Пластмассовый флакон с шампунем: дюймов шесть высотой, четыре в ширину, один в толщину, на одном из сужающихся концов отвинчивающаяся крышка. Белый ярлычок с надписью вручную «Шампунь» был налеплен поверх первоначальной коричневой с белым этикетки, часть которой виднелась еще по краям.
«Инструкция», — гласила эта часть. «Хорошо встряхните. Будьте осторожны, следите, чтобы шампунь не попал в глаза собаки. Тщательно вотрите в шерсть и оставьте на десять-пятнадцать минут, потом смойте».
Внизу, под налепленным ярлычком, были еще слова, напечатанные шрифтом помельче: «Изготовлено в Игл Инк., Мичиган, США, а/я. 29931».
Закончив бриться, я отвернул крышечку и осторожно наклонил бутылку над тазиком.
Потекла густая зеленоватая жидкость, сильно отдающая мылом. Шампунь, что же еще.
Флакончик был полон до краев. Я завернул крышку и поставил его на полку и, уже лежа в постели, подложив руки под затылок, задумался. Шампунь для собак.
Чуть погодя я встал, спустился в кухню и в высоком буфете обнаружил небольшую коллекцию пустых, отмытых, завинчивающихся стеклянных баночек, типа тех, которые моя мать всегда приберегает для пряностей и пикников. Я взял одну, в которой поместилось бы примерно с чашку жидкости, и вернулся наверх; хорошенько встряхнул бутылку над тазиком, отвернул крышку и осторожно вылил больше половины шампуня в банку.
Тщательно закрутив обе крышки, я списал то, что виднелось на оригинальной этикетке, в маленькую записную книжечку, которую всегда таскал с собой, и запихнул наполовину заполненную стеклянную баночку в свою сумку для умывальных принадлежностей. Когда я вновь спустился вниз, у меня в руке был пластмассовый флакон.
— Джинни это носила? — тупо сказал Оливер, оглядев бутылочку со всех сторон. — Для чего?
— Сестра в больнице сказала, что это было заткнуто у нее за пояс юбки.
Он слабо улыбнулся.